Номады

      Оньянкопон приехал утром, чтобы помочь ему добраться до города. Леви уже сидел на кресле, одетый в темно-синий костюм, великоватый ему в плечах.       — А, ты уже готов? А я заглушил двигатель.       Леви ничего ответил, только кивнул ему. Оньянкопон хотел взять его кресло за ручки, но тот шикнул.       — Ты же знаешь, я не люблю это.       — А Фалько и Габи ты разрешаешь себя катать, — мужчина со смехом вышел из дома, надевая шляпу. Его Фиат, подаренный Киёми, стоял у калитки и лоснился от новизны. Леви заметил, что в машине сидит кто-то ещё. Кресло тяжёло катилось по бугристой земле, но ему нравилось чувствовать напряжение в мышцах.       — Господин Леви, это мы, привет!       Габи выглянула из окна Фиата и стала махать ему. Они не виделись уже год, их родители покинули Сальта и забрали детей с собой.       Он остановился и удивленно посмотрел на Оньянкопона. Леви тщетно пытался скрыть радость от их приезда. За время, проведённое здесь, он смягчился, но Оньянкопон опасался сказать ему об этом.       Леви помахал — скорее, даже просто приподнял руку — Габи в ответ и заметил Фалько, который вышел из машины, готовый помочь. Они обнялись. Леви уткнулся Фалько в грудь и похлопал его по спине.       — Я… рад вас видеть.       Оньянкопон заезжал за Леви каждую неделю, чтобы отвести его в центр города — если так можно было назвать образовавшееся поселение недалеко от крепости Сальта, которое так и назвали, не имея времени придумывать оригинальное имя. Они ездили за продуктами, иногда — за новой одеждой, всегда в конце своего путешествия заходя в небольшое кафе, где Леви нравился чай и — такая роскошь для него — шоколад. Всё остальное время он жил в доме на окраине города в одиночестве, высаживая цветы в саду и подкармливая местного злого кота. Жан навещал его два раза в неделю и помогал с уборкой.       Но в этот раз они почти не занимались покупками, поехали в забегаловку, где подавали вкусную (по нынешним меркам, конечно) пасту и очень любимую Габи и Фалько пиццу. Когда они вошли в тесное помещение, за столом уже сидели Райнер и Пик. Она легко улыбнулась, держа голову на ладони, а потом энергично замахала Габи и Фалько. Остальные — Армин, Энни и Конни с Жанном пришли позже.       — Вам не скучно одному, капитан?       — Нет. И ты приходишь так часто, что мне кажется, ты живёшь у меня.       Это всё, что сказал Леви в тот вечер, кроме слов приветствия. Он смотрел, как остальные едят и пьют, смеются, кричат, и его молчание было само собой разумеющимся. Лишь изредка чья-то пьяная рука ложилась ему на плечо.       Когда чай был разлит по чашкам, Леви устало опустился на диван. Оньянкопон осторожно поднял горячую чашку с рыбками — Армин привёз бывшему капитану набор из Хидзуру. Габи и Фалько были наверху и, кажется, уже спали, а может, шептались о чём-то в темноте, но в любом случае, наверху было тихо. Оньянкопон сёрбнул немного чая.       — Ты опять плохо спишь? Я думал, с бессонницей покончено.       — Я перестал пить то лекарство.       — Ясно. Почему?       Леви отпил немного чая, и рука с чашкой остановилась у его лица. Отведя глаза, он произнёс:       — Мне снятся кошмары, так что предпочитаю, как и раньше, спать поменьше.       — Я могу попросить доктора сменить лекарство…       — Не стоит.       Оньянкопон замолчал: спорить с Леви было бессмысленно. Он следил за его взглядом, пытаясь понять, о чём тот думает, но лицо его, как и всегда, было непроницаемо. Он заметил лёгкую дрожь в руках, которой раньше не было, тёмные круги под глазами и худобу, которая обнаружилась у Леви после выхода из больницы. Острые колени натягивали ткань брюк, но всё ещё крепкое туловище проглядывалось сквозь водолазку. Леви смотрел куда-то в сторону.       — Я скучаю по Ханджи…       Оньянкопон сказал это внезапно, так тихо, что никто бы и не услышал. Но Леви резко повернулся, и мужчина увидел его распахнутые глаза. Они не говорили ни о ком из умерших больше года, как будто всё и так было понятно, и всё-таки каждый из них оставался наедине со своими воспоминаниями.       — Ты ей очень нравился, только и трепалась, Оньянкопон то, Оньянкопон это. Уверен, у неё в комнате под кроватью был твой портрет.       Оньянкопон хохотнул. Он узнал грубую манеру Леви прятать симпатию за резкой интонацией.       — Вы ведь были с ней близки. Вообще-то она и про тебя часто говорила, и я поначалу ей не верил: слишком уж ты добрый получался по её рассказам. — Оньянкопон хитро улыбнулся ему. Леви опустил чашку на колени и провёл пальцем по её ободку.       — Да. С тех пор, как я пришёл в разведку, мы троё — я, очкастая и Эрвин — были почти неразлучны. Эрвин тогда ещё не был командором, бумажной волокиты у него было меньше, и мы часто имели возможность поехать в город на выходных. А потом… мы с Ханджи остались вдвоём.       — Расскажи мне о нём. Я знаю его только со слов Ханджи. — Оньянкопон понял, что неожиданная откровенность Леви — его единственная возможность что-то узнать о нём, как о человеке.       Леви опустил плечи. Свет из окна падал лучом на обезображенный глаз, и Оньянкопону казалось, что он светится красным.       — Я не знаю, с чего начать. Я хотел его смерти, а потом… Я просто шёл за ним. Потому что мог сказать кому-то, что доверяю ему, а значит, он был защищён от смерти.

***

      Они шли по узким переулкам Троста. Несмотря на поздний вечер, на улице было много людей, которые стояли возле открытых допоздна лавок. День зимнего солнцестояния означал для Эрвина две вещи: выходной и возможность зайти в старый книжный магазин, владелец которого знал ещё его отца. Леви шёл широкими шагами, чтобы поспеть за Эрвином. Он положил подбородок на стопку книг у себя в руках и закатывал глаза каждый раз, когда Эрвин оборачивался.       — Я могу понести, если тебе неудобно.       — Нет, ты покупаешь, так что держи руки свободными.       Моя вторая зима на поверхности. Здесь почти нет снега, потому что, как говорит Эрвин, чем южнее, тем реже хватают морозы зимой. Удивительно, ещё в прошлом году вторую половину этих людей сожрали титаны, а у них всё ещё есть друзья и родственники, которым нужно покупать подарки. Слякоть. К ботинкам прилипла тёмно-серая жижа, и они стали тяжёлыми.       — Зайдём сюда, хорошо? — Эрвин так странно выглядит в этой праздничной обстановке, немного неловким даже, с покрасневшей переносицей.       Леви ничего не отвечает, просто заходит вместе с ним в вытянутое узкое помещение. На входе в нос ударяет смесь запахов, и он понимает, что окружён банками с чаем. Запах дешевого чая, но среди этого смешения он чувствует тонкий запах малины и фруктов. Леви кладёт книги на круглый стол у окна и садится на кресло рядом. Эрвин копошится у прилавка, нюхает что-то, а Леви пытается запомнить прозрачный запах, который он уловил на входе.       Когда они вышли, Эрвин поймал кучера и они поехали в тростовский штаб.       Странно возвращаться куда-то. Два года путешествий на поверхности, которые так никуда и не привели, только светлая ускользающая точка указывала мне путь. Неужели ты правда веришь в это, Эрвин? Тяжесть этих страниц давила мне на колени, книги, оказывается, пострашнее титанов. Житель города, хоть раз столкнувшийся с чудовищем, будет при любой возможности пробираться в глубину стен, а ты, прочитав пару строк, готов выходить за них и приносить в жертву других.       Нас трясло по дороге, колеса увязали и выскальзывали из смуглой жижи, щёлка между окном и рамой кареты резала воздухом щёку. Теплая рука опустилась мне на макушку, бедро касалось бедра, и я ускользал на другую территорию. Во сне я видел тебя, погружённого в мутную воду, мой вечный призрак. Я никогда не вернусь домой.       Мы зашли в твою комнату, и я свалил книги на кресло. Тонкий аромат сочился из нагрудного кармана, я знаю, что там у тебя. Взял чайник — ну я же говорю — и протянул мне кулёчек.       — Я так и знал, что ты возьмёшь его.       — Тебе разве он не нравится?       — Я такого не говорил.       Леви взял мешочек с чаем и стал отмерять нужное количество для заварки. В комнате было зябко, Эрвин стал расчищать камин от золы. Его руки в закатанных рукавах покрылись блестящей серой пыльцой. Несколько головешек еще тлели и загорались красным, когда Эрвин тревожил их. Наконец, он зажёг камин, и его лицо вспыхнуло оранжевым. Леви был в глубине комнаты, он сливался с голубоватой темнотой и грел руки о чашку.       — Уже заварился?       — Ну да, ты там копался дольше.       Кровать немного скрипела. Я уже не слышал ни своего частого дыхания, ни твоего вздоха, когда твой член оказался у меня в заднице. Только этот скрип, слившийся с твоими движениями. Мы не говорили, никогда, потому что, если бы кто-то из нас произнёс хоть слово, всё это бы выплыло на поверхность в своём уродстве. Слова, сказанные в этот момент, противны и пошлы, потому что противоположны движению и только мешают мне чувствовать. Я много раз пытался убедить себя, что мне это не нужно, потому что именно это вырвало меня из забытья и выбросило в этот мир, заставило страдать мою мать, заставляло страдать тебя. Но я всё равно возвращался к этому, просто теперь на чистой простыне и свежем воздухе, а не в клоаке, которую местные называют Подземный город.       Я знаю, когда ты близок — ты вдавливаешь мне пальцы в талию, а если я беру в рот, то твой член становится особенно твёрдым, и ты беспорядочно хватаешь меня за волосы. Сегодня не тот случай, меня сморило немного от горячего чая, поэтому я сжимаю простынь и кончаю тебе в руку, и ты на несколько секунд замедляешься, чтобы слизнуть сперму с пальцев, а потом кладёшь мне руку на плечо. Я не вижу твоего лица, только тумбочку возле кровати, когда кладу лицо на бок. Ты навалился мне на спину и кончил, хотя мне не нравилось, когда ты так делал. Прости, прошептал ты, но мне ещё было слишком хорошо, чтобы понимать слова.       Темнота ускользала, я не заметил, что уснул у тебя. Ты спал рядом, голый, без одеяла, и теперь я смотрел, как ты обхватывыешь себя в попытке согреться. Засохшая сперма неприятно стягивала волоски на животе и ногах. В очередной раз пытаюсь убедить себя, что не буду трахаться больше никогда. Но всё равно приходил почти каждый вечер, чтобы немного согреться и посидеть в тишине.       Леви выбрался из-под одеяла и накрыл Эрвина. Нужно было нагреть воды, чтобы помыться, и он стал искать ковш. Сев в чугунную ванну, он поливал себя тёплой водой и покрывался мурашками, когда её поток останавливался.       Вытеревшись, он подошёл к окну и увидел, что ничего не видно из-за метели. Ещё вчера они шлёпали по этой жиже, а теперь оно всё скрылось за белой стеной. Он заворожённо смотрел на фрактальный узор на стекле и не заметил, как сзади подошёл Эрвин и накинул ему на плечи плед.       Я их всех пережил. И все они просочились сквозь эту дыру и каждый оставил надрез на тугой мышце, из которой ничего не потекло, даже кровь. Только чёрная расщелина смотрела на меня из темноты и я ничего не чувствовал, кроме одиночества и затхлости заброшенного подвала.       Странно, что первое, что я могу вспомнить — это секс, но ничего как будто и не было более немногословного, но максимально близкого. Ты сказал, что это и называется близостью, ебля — это близость, и я готов был этому верить, когда ты брал меня на своём столе, потому что в такие моменты ты всё узнавал про меня, точнее узнал ты в первый раз, а в остальные — просто в этом убеждался. Что я не могу тебе сопротивляться, что люблю глаза в глаза, ведь я тоже кое-что о тебе знаю.       — Ты действительно веришь в то, что там написано? В то, что говорил твой отец?       — Да. Я уверен, что где-то снег идёт круглый год, и существуют животные, которых ты никогда не видел.       — Это ужасно — жить всё время в снегу.       — Наверное. Прямо как всегда жить за стенами. Так бы они сказали.       Тогда, впервые, мы тоже стояли у окна, но тогда шел дождь, полицейский бежал, накрыв голову курткой. Полгода после прорыва стены, полтора — как я в разведке. Ты тогда положил руку мне на плечо — я не придал этому значения, уже привык к прикосновениям — и сказал, что такая погода тебе не очень нравится, но нравится ощущение безопасности и тепла в помещении. А потом вдруг наклонился немного, и я почувствовал твоё дыхание на своей шее. Такое размеренное, спокойное, в отличие от моего, потому что сердце тогда пропустило удар, и я не мог понять, вдохнуть мне сейчас нужно или выдохнуть. Ты прикоснулся щекой к моей и, не встретив сопротивления, резко повернул к себе, и вот уже твой язык проходится по моим зубам. Ничего не было слышно, только гул в ушах от прилившей крови, холодный нос уткнулся мне в щеку. Всё было таким простым в тот момент, я стянул с тебя штаны и обхватил губами подрагивающую головку, и твоя рука лежала на моём затылке и подталкивала меня.       — По твоим рассказам у меня создаётся ощущение, что Эрвин просто использовал тебя в моменты, когда ему было плохо. Но я знаю, что это не так.       — А? Ну нет, конечно. Мы ведь с ним почти всегда были вместе, и книги он мне читал на ночь, и относил на кровать, когда я засыпал в кресле, и перевязывал мне лодыжку. Лежал у меня на груди… Я пока не хочу об этом говорить. Лучше в следующий раз я расскажу тебе про очкастую, вряд ли ты в курсе, но мне приходилось её мыть.       — О…       — Я хочу спать, оставайся, уже темно, и ты зеваешь.       — Я отнесу тебя в кровать.       — Не надо.       Он перебросил его через плечо, как однажды, у моря, сделала Микаса, чтобы бросить его в воду. Когда он аккуратно положил его на постель, то заметил, что Леви уже спал.