Пусть же вопль её будет слышен

      Сквозь зияющие выбоины в крыше Мглистой башни на голову Проклятого капал дождь, пахнущий серой и пеплом. Воин собрал несколько капель в ладони, умылся и взглянул наверх. Судя по цвету неба, ночь уже начинала отступать и сквозь тучи даже проглядывали лучи бледного солнца.       Странствие Проклятого длилось уже не первый год, а он всё не мог привыкнуть к тому, что его неживое тело совсем не нуждается во сне. Помимо отпавшей физической необходимости в отдыхе, словно бы имелась и оставалась некая душевная, удовлетворять которую получалось лишь изредка, греясь у пламени костра. А этой ночью отыскать меж бесконечных коридоров, балок и комнат Мглистой башни живой отголосок Первого пламени не удалось, так что темноту Проклятый пережидал в каморке на одном из тихих этажей где-то в середине башни.       Какие-то две недели назад, спустя затянувшееся почти на месяц пребывание в Железной цитадели, Проклятый вырывал свой меч из тела безумного демона, что некогда был Старым королем – мудрым и изобретательным правителем, создавшим бурлящее величие Цитадели и одинокую стать Башни. Едва покинув стены обители огня, Проклятый оторопел и на долгие минуты застыл, наблюдая за жуткой, безмолвной громадой Мглистой башни, не похожей ни на что, когда-либо виденное воином.       Словно бы всем своим видом Башня говорила случайным наблюдателям о том, что не принадлежит этому миру. Хитрые зубчатые механизмы были видны даже снаружи здания, а к каждой из пристроек вели натянутые над пепельной пустотой толстые цепи. А вокруг, на краях обрывов и на самой вершине – торчащие из пепла фигуры людей, замерших в вечном ожидании. И как только Башня попала в поле зрения Проклятого, в нос, сохранивший обоняние, ударил удушливый запах гари.       Проклятый собрал с каменного пола в дорожную суму лечебные травы и камни. Нужно успеть пройти как можно глубже вниз до следующих сумерек. Никто из встреченных им в Цитадели или ещё где людей, способных на общение, не дал ему вразумительного объяснения предназначения Мглистой башни. Разве что один немногословный алоннский капитан бросил восхищённое «великое творение отчаявшегося правителя». Но тело Проклятого, равно как и трепещущая в нем тёмная человеческая душа, будто бы чувствовало у подножия Башни нечто, способное если не положить конец его поискам исцеления, то хотя бы значительно приблизить его к цели.       Жар, скрип и стук застоявшихся за годы бездействия механизмов сопровождали Проклятого весь его путь вниз. То тут, то там из пепла выкапывались страшно увёртливые при своей грузности одержимые доспехи. Каким-то странным, неестественным образом в обгоревшую броню павших воинов была возвращена жизнь, искусственная жизнь, что клубилась на месте тел чёрным дымом и со свистом устремлялась в небеса при смерти.       Ни одной разумной души. Никого, способного хотя бы на слово. Только дым, пепел и гарь, обретшие железную плоть.       Наконец стали заметны очертания дна башни, что казалась бесконечной. Пепельное море, из которого виднелись уже привычные застывшие фигуры. Как ни странно, оживших доспехов нигде видно не было. Стоило Проклятому ступить на засыпанное пеплом дно, до него дошло осознание того, что впервые за много дней он не слышит буквально ничего. Стук механизмов остался далеко наверху, не оставляя на дне ни малейшего отзвука. Разве что легкий шорох пепла нарушил тишину, стоило Проклятому прекратить созерцание и продолжить путь.       Посередине округлого дна башни возвышалось полусфера-купол из неизвестного Проклятому камня, явно служащая, а скорее, служившая важным звеном в устройстве механизмов Башни – от неё отходило множество ржавых, надорванных и лопнувших цепей. Пройдя вокруг подозрительного сооружения круг, воин обнаружил вход – высокий полукруг, прорезанный в куполе. Войдя внутрь, Проклятый с минуту осмотрелся и далеко не сразу понял, что он не один.       В противоположной стороне накрытого куполом круга стояла на коленях некая фигура, закованная в тяжелую черную броню. Издалека казалось, что тело этого человека содрогается в рыданиях над чем-то у стены, но никаких звуков от него не исходило.       «Эй!» - Проклятый громко и коротко окликнул фигуру в чёрном. Обитатель Башни мгновенно прекратил свое рыдание или молитву, выпрямившись во весь рост. И тут воину стало не по себе.       Едва ли пережившего не одну сотню смертей и перерождений воина-нежить мог напугать неестественно высокий рост человека. Скорее, причиной тревоги стало то, что этот самый человек извлёк из пепла. Уродливо оплавленный, неумело, но яростно зазубренный меч, нет, бесформенный кусок железа, насаженный каким-то образом на толстую рукоятку от меча. Всё так же, не издавая ни звука, высокий человек в чёрном бегом бросился на Проклятого.       Сначала маленький меч, который воин сначала даже и не заметил в руках своего огромного противника, быстрым движением высек ему глаза. А через мгновение, перебивая первую, тело заполнила следующая волна боли – разрываемое небрежно заточенной, шипастой железкой туловище отделилось от ног.       Хорошо, что эта боль мимолётна и тут же уходит вместе со старым телом, когда Пламя милостиво воссоздаёт для Нежити новое – такое же, тщедушное, воистину опустошённое, но способное слышать, видеть, чувствовать, а главное – мыслить.       После первых таких возрождений Проклятый невероятно сильно боялся сойти с ума – от того, что смерть перестала быть для него концом, смертью она являться не перестала. Но, спустя первый десяток перерождений из пламени костра, она стала ощущаться приблизительно как рвота – больно, иногда долго, но в конце всегда приносит обновление и освобождение. И уже после этого самого первого десятка смертей Проклятый научился не проваливаться в пустоту мыслей у огня, а сразу же возвращаться к тому, в чем его заставала безвременная кончина.       Так и сейчас. Бег по уже запомнившейся дороге вокруг купола, бросок – и снова смерть. Снесённая одним ударом поразительно легко держащегося в одной руке противника чудовищного меча, голова летит под самую вершину купола и приземляется в пепел. Сохранённое у головы на миг, видимо, самим Нито шутки ради, зрение видит, как Рыцарь, а иначе относиться к столь могучему воину в доспехах уже было нельзя, возвращается к своей молитве.       Нырок под меч, подножка, кувырок, короткий отскок назад. В этот раз Проклятый держался уже куда дольше, привыкая к безумному натиску противника. Воину даже начало казаться, что он уже слышит сбившееся дыхание Рыцаря, как вдруг тот, вознеся меч ввысь, изверг из него волну черного пламени, что поглотило тело Проклятого, вновь укутав его в тошнотворных объятиях смерти.       ...После сотой смерти Проклятый признался себе в том, что этот противник сильнее всех, кого он когда-либо встречал. Сильнее древних чудовищ, напитанных Великими душами, сильнее выживших в горных катакомбах и на подземных озерах Присносущих драконов. Сейчас безумие и отчаяние были близки к нему, как никогда раньше. Случайно встреченный противник обернулся непроходимым препятствием. Но Проклятый прекрасно понимал, что самое худшее, что он сейчас может сделать – позволить мечу врага ранить не только его тело, но и душу, его вечно идущую к исцелению волю, то единственное, что в нем осталось от существа, зовущегося человеком.       ...Проклятый, избежав волны черного огня ловким кувырком, вонзил свой заржавленный, красный клинок в прикрытую легкой матерчатой защитой шею Рыцаря, которую он никогда раньше не подставлял. Счастливая ли случайность, или же результат упорных трудов, Проклятого не заботило. Он надавил на рукоятку, ломая позвонок, и Рыцарь, кажется, впервые за всю череду их сражений издав звук: закашлялся и выплюнул на усыпанный пеплом каменный пол сгусток чёрной крови. Проклятый еще сильнее надавил на свое оружие, а затем быстро выдернул его – и сраженный Рыцарь инстинктивно потянул руки к горлу. Повалившись на колени, он огласил привыкшие лишь к звону мечей стены каменного купола низким утробным рёвом и испустил дух.       Воин подошёл к поверженному противнику, преклонил колено и снял с его головы шлем. Под ним оказалось лицо мужчины неопределённого возраста с невероятно сильно отросшими грязными седыми волосами. Не закатившиеся, а будто бы мирно уставившиеся в пустоту глаза, только недавно пылавшие безумием и необъяснимой яростью, красноречиво говорили о конце страданий и обретении вечного покоя.       Из солнечного сплетения Рыцаря черной материей изошла душа. Никогда еще Проклятый не видел настоящих тёмных душ, хотя и сам, будучи человеком, должен был иметь нечто подобное в своей груди. Души всех его врагов – полых или измененных различными проклятиями, были бесцветными, а души Великих пылали рыжеватым пламенем. Тут же его глазам предстала чёрная, как уголь душа человека.       Взгляд Проклятого упал на нишу в стене, в сторону которой молился павший. Подойдя ближе, он увидел, что в ней, прикованное цепями за вывернутые руки, висело обгоревшее и уже давно истлевшее тело женщины.       За спиной воина зазвучал голос:       «Благодарю тебя за дарованный мне покой. Я поклялся быть с ней до конца. Я видел, как Король делает из её тела новое Горнило, я видел, как через него он вдыхает подобие жизни в доспехи и статуи. Её душа полностью иссякла, давая жизнь творениям рук Короля. Она погибла, бросив последние силы своей древней темной души на то, чтобы осквернить Короля и его иноземного советника первородным проклятием, убившим в них человечность и навсегда опустошившим эту башню. Да не забудет мир её предсмертный крик, воздавший древней тьмой за тьму новую, что под видом света и жизни годами пожирала её. Пусть же вопль её будет слышен.»       Проклятый вознёс вверх пламя пиромантии и, преклонив колени, поверг Башню в темный шторм пламени Хаоса.       Пусть же вопль её будет слышен.