Only a man

Из всех воспоминаний о детстве и юношестве, которые остались в моей голове, самым ярким, разумеется, были уроки японского. Несмотря на то, что мой отец никогда не считал меня способным к языкам: "Mijn God, Август, лингвист из тебя такой же, как из Наполеона третьего политик!" – он не мог препятствовать стремлению матери сделать из меня человека, помнящего об "ana tano kazoku". По ее мнению, ежедневной домашней практики для полноценного знания не хватало, и потому каждые два дня по несколько часов кряду я выводил иероглифы. Разумеется, в доме Хольтов всё должно было быть лучшим, в том числе – учителя. В этом случае лучшей оказалась молоденькая японка Наоми, мигрировавшая ради учебы и благородно согласившаяся обучать "сего неразумного отрока". Уроки с ней всегда были наполнены каким-то странным спокойствием и умиротворением, которого так не хватало мне в отчем доме. Традиционный невысокий столик, чайник с вьющимся к потолку дымом, дотлевающие ароматические свечки и мелодичный, звенящий, словно всегда поющий голос, поправляющий мою, тогда еще корявую и угловатую манеру речи. Именно на уроках японского я познакомился с самым верным определением любви. Она произносила это слово как-то по особенному. Как тихий, болезненный стон, срывающийся с губ умирающего последнем выдохом – аи... Лицо при этом у нее становилось настолько страдающим и нежным, что даже мне, слепому к чужим чувствам отроку, становилось ее до невозможности жаль. Истинный смысл этого символа и слова я понял далеко не сразу. Многие события моей жизни, как минимум та же судьбоносная авария в отцовской мастерской, закалили мой характер, но вместе с тем сузили эмоциональный диапазон. С безысходной юношеской горячностью я внушал сам себе, что чувства лишни для меня, что они – лишь побочный эффект, глупая оплошность эволюции. И потому стал глух к людскому горю и счастью. А мимолетный укол под сердцем, болезненное "аи" всякий раз, когда Мико обращалась ко мне на "Вы", списывал на внезапный электрический разряд – благо, к этому явлению я быстро успел привыкнуть. Движимый идей возродить былую мощь компании, я работал как несчастная ломовая лошадь, распространяя свой товар по всем уголкам мира порой не самым легальным способом. Теми же путями меня завело и в город мостов – Санкт-Петербург. Бывав здесь и в юности и помнив великолепия его строений и художественных творений, я находил вдохновение в серых водах его Финского Залива. Контракт с местной полицией должен был стать для меня новым витком, новой страницей для истории семейного дела: только подумайте: оружейная компания на страже мирных граждан, это либо безумие, либо гениальность! Но, как не парадоксально, стал чем-то куда более судьбоносным, чем обычная сделка. Ради доказательства эффективности работы дронов, которые и были главным предметом контракта, меня пригласили на боевой полигон в компании с Марией Архиповой – дамой, чья подпись и должна была украшать тот документ. Лучшие ищейки питерской полиции, тот же знаменитый неподкупный-непокорный Гром, были брошены на состязание с чудом техники. А вместе с ним необыкновенной энергии человек. Внешность его не была выдающейся: простое русское, немного суровое как у всех их, лицо. Но тот позитив, та неподкупная искренность, которая обычно воспринимается людьми как слабость, она преображала его кардинально. Растрепанные светлые волосы, живой, цепкий взгляд, сосредоточенно перебирающие пуговицы пальцы. Мой взгляд невольно зацепился за все эти по правде прелестные черты и… Ай. Теперь я уловил это четко. Колющийся импульс где-то под ребрами. Как электрический разряд - вовсе не такой безболезненный, как могло показаться на первый взгляд. "Дмитрий Дубин. Не женат" – опешив от этого невероятного чувства, пробившего меня до мурашек, стремительно спасавшихся бегством по спине, я не сразу услышал его имя. Дмитрий. Не угадаю значение, а в прочем ему и так подходит, без лишних напыщенных значений. Дмитрий. На долю секунды мне захотелось проиграть. Всего то лишь, чтобы убедится, что радость на его лице такая же неподдельная, как у молодого щенка овчарки с добычей в зубах. Такая же искренняя, как сосредоточение и ловкий взгляд, направленный точно в цель. В этот раз я до безумия быстро вспомнил значение тихого японского "ай". И приглушенный свет лампы, и привкус чая из традиционного чайничка, и то спокойствие, что набрасывалось на меня посреди занятия. Уют и тепло, которого я никак не мог найти сам по себе – неожиданно именно это усмотрел я в любопытном русском мальчишке-следователи. Конечно мальчишка, кто же еще – с внезапной нежностью окрестил я его, еще даже ни зная характера, ни услышав ни одного его слова. К худшим моим опасениям, первое мнение о нем оказалось самым правильным. Глава полиции Прокопенко был не прочь в рассказе о лучших своих псах отметить и его. Искренний и честный, трагичной правильности и доброты человек. С радостью возьмется за самое сложное дело, эх, молодые годы – Федор Иванович с отческой заботой качал головой, повествуя о их с Громом громких делах. За счет постоянной работы над внедрением дронов в отдел после заключения контракта, я стал невольным наблюдателем самого правдивого источника информации о человеке – его быта и работы. И с каждым взглядом, с каждым сказанным словом, с каждой тихой усмешкой или случайно оставшимся на столе карандашным наброском тихое "ай" становилось всё сильнее и ярче. До тех пор пока не начало буквально искрить – мне приходилось спешно уходить из отдела в спортивный зал на поиски ни в чем не виноватых тренажеров, которые смогли бы усмирить мой ток. О, каким ужасным оказалось чувствовать разом так много! И как ничтожно бесполезны были любые мои попытки или даже планы на более тесный контакт с этим замечательным человеком. Я не мог даже мечтать об этом! Увы, годами выстраиваемый образ оружейного магната, лишенного эмоций и совести, в этот раз сыграл со мной злую шутку. При всей своей доброте Дима предусмотрительно видел во мне лишь "Хольта" – персонажа, готового продать всё что угодно, ходить по головам и ставить в ничто любые моральные ценности. И совсем не видел просто человека… да и был ли я им? Чудовище с железным прутом на спине и с чемоданом, полным оружия в руках. Вряд ли у кого-то повернется язык назвать это – человеком… Никогда не обладая особой смелостью в вопросах чувств, я не мог решиться на нечто большее, чем диалоги касательно работы и ненавязчивые комплименты его рисункам. Ровно как во всех дешевых мыльных операх, я до безумия боялся быть отвергнут, а другого исхода для себя и не видел. Судьба-злодейка подкинула мне прелестную возможность развивать отдел информационной безопасности на базе питерской полиции, и отказываться от нее было бы кощунством. Как и отказываться от возможности видеть Дмитрия и испытывать легкое "ай" при каждом взгляде на него. Каюсь, обладая большими возможностями и малой отвагой, я всё же начал демонстрировать свою симпатию – правда, анонимно. Благо, Mария, femme merveilleuse, во время сказала мне, что в России принято дарить нечетное число цветов, а мужчиной куда приятнее будут восприняты цветы в горшках или хороший кофе… Одной из задач механизмов информационной безопасности шутки ради поставили поиск таинственного ухажера Дубина, и один Бог знает, каких усилий мне стоило всё это скрывать. В прочем, один раз я все же угодил в поле зрения камер. Хотел прикоснуться к прекрасному, оставив цветы с запиской (внезапно во мне проснулась романтичная натура юнца, строчащего стихи!) хоть раз самостоятельно. В своей неприглядной городской одежде, я пытался изобразить курьера. Кроме того, кромешный ливень мешал обзору. Благо, остальные, рассматривая запись с камер на следующий день, тоже посчитали странный силуэт за обычного доставщика. И только сам Дмитрий хмурился, глядя на экран... Роль его коллеги и тайного почитателя меня практически всем устраивала. Питер, ставший городом открытий, так же показал мне, что радостной улыбке на его лице вполне хватает, чтобы и я был счастлив. Однако тайные подарки иногда пугали Дмитрия, а сам я становился безумно жадным до него. Мы пересекались все чаще, говорили – все больше. О бессмыслица судьбы! Наши с ним интересы были столь же похожи, сколько и далеки друг от друга. Мы сходились в тяге к архитектуре и живописи, и могли бы бесконечно долго спорить насчет литературы или истории. В прочем больше пятнадцати минут возле кофейного автомата у нас и не было. Дмитрий рационально не решался довериться мне настолько, чтобы перешагнуть порог рабочей дружбы. И я правда понимал его.. Понимал, но иногда безумно уставал от этого. Маска человека без эмоций стремительно разрушилась, и контролировать свою печаль мне становилось все тяжелее. Разумеется, для окружающих я был все тот же, но вот для себя... Теперь мне требовалось гораздо больше времени наедине с собой. Даже большая резиденция в Петербурге не могла обеспечить мне того уровня одиночества, к которому я стремился. Хотелось раствориться – совершенно и полностью, стать безликим, слиться с толпой. Пойдя на достаточно опасную для своей репутации авантюру, я все чаще стал выбираться в город в одиночестве. Облачаясь в максимально непримечательные по меркам Питера вещи, я коротал вечера на бесконечных набережных или поющих и гудящих людных улицах. Смотрел на воду и проплывающие кораблики или же пристраивался недалеко от уличных музыкантов, тех, что играли более-менее сносно. Задался целью найти самую приемлемую кофейню. Отдыхал душой, на пару часов, оборачивающихся для меня в жалкие мгновения, забывая о том, кто я на самом деле... В одну из таких вылазок я незаметно для себя набрел на очередную уличную группу. Что необычно для этого серого места, они играли джаз. Причем джаз правильного толка. Фрэнк Синатра – не то, что ожидаешь услышать в Санкт-Петербурге в начале октября. Разумеется, толпы вокруг себя они не собирали. А в прочем я, как большой ценитель, задержался возле них надолго. Они заметили меня, когда на одной из песен мое тихое подпевание внезапно обрело силу – я был безумно слаб к самым первым его песням. "С вашим голос бы в консерваторию" – присвистнул самый импозантный из них. Попытавшись изобразить ломанный русский, я представился исполнителем из приехавшей трупы. Они предложили спеть с ними "Снова и Снова". Ночь была слишком хороша, чтобы отказать. Моя, казалось бы очерствевшая душа, рвалась к искусству. Музыка лилась будто бы сквозь меня, и извергалась словно пламя, словами. Я думал о нем... О том, как все могло бы получится, будь я чуть проще, чуть лучше и... как бы всё вышло, если бы не моя дурацкая гордость и эта корпорация. Насколько было бы безболезненным это "ай", эта дурацкая любовь, будь мы оба чуть ближе друг к другу... По привычке закрыв глаза во время песни, я не сразу оценил, как людно стало вокруг. Только услышав аплодисменты, я понял, что натворил – по-другому и не скажешь. Толпа, жаждущая крови и зрелищ, ликовала во главе с группой. Но мне не было до них ровно никакого дела (хотя я явно заметил в руках одного телефон с включенной камерой). Потому что только распахнув глаза и еще даже не сообразив, что нахожусь я не в своей резиденции, я увидел его. И по его глазам было ясно, что он понял всё. Абсолютно всё. Так это был ты. Всё это время это был ты! Сильный электрический заряд пробил позвоночник насквозь, заставляя поморщится от выступившего на спине пота. Не найдя другого варианта, я спешно скрылся в толпе, направляясь в сторону метро. Убежал, как делают это только трусы! Как завещал мне никогда не делать этого отец. И в прочем терпеть на себе этот взгляд – это было выше моих сил. Лучший способ скрыться – это быть у всех на виду. Еще не до конца соображая, что делаю, я спустился в метро, спиной чувствуя, что Дмитрий, как его иное олицетворение, следует за мной, четко уловив след. Думая, что затерялся среди толпы выбравшихся встречать последние теплые деньки, я спешно нырнул в забитый вагон, едва не теряя темные очки и капюшон. И почти сразу же оказался прижатым к двери сильной хваткой. – Так это были Вы! – Теперь уже вслух повторил свою мысль Дмитрий, бесцеремонно схватив меня за запястье и прижав то к двери, как будто я мог убежать из забитого вагона, мчащегося по темному туннелю. – Нужно было сразу догадаться! Вам нравилось наблюдать за тем, как я не могу найти себе места, верно? – Вот тут я понял, насколько суровым на самом деле мог быть Дмитрий. Его хватка ощущалась практически больно, а во взгляде так и плескалась ярость и искренняя, какая-то по детски чистая, обида. Он наклонился к самому уху, не желая устраивать громких сцен. – Радовались, когда лучшие представили Питерской полиции не могли вычислить вас? Знаете, мне ведь даже казалось, что мы нашлись с вами общий язык… – – Я не хотел вас пугать, Дмитрий… – Поезд зашел на поворот, и нас повело влево. Очки свалились с носа, падая куда-то Дмитрию в ноги. Внезапно я оказался практически вплотную к его лбу и пронзительным васильковым глазам. И внезапно выражение его лица сменилось. Как будто только посмотрев на меня, он вместо самодовольного богатого ублюдка на моем месте увидел всё то, что я так тщательно пытался скрывать… – Вам придется хорошенько постараться, чтобы все объяснить – Внезапно злоба ушла. Оставив место лишь какой-то странной тоске. Я отчетливо ощутил то же самое "аи", только теперь в чужой груди. – Или можете выпустить меня на следующей, и мы с Вами больше никогда не заговорим вне рабочих тем– Когда дверь открылась, мы оба остались в вагоне. Проехали не до моей резиденции, а до места пересадки на его ветку. На выходе я обнаружил очки. Душка погнулась, а одно из стекол было разбито. И все-таки в них было лучше. Квартирка Дмитрия была ровно такой, как я ее себе представлял. Небольшой, но уютной и чертовски успокаивающей. На мгновение мне показалось, что в ней даже пахнет теми же благовониями, что так любила Наоми. Дмитрий поставил чайник. Достал из самого нижнего ящика бутылку коньяка. Конечно. Без градуса в крови такое обсуждать не выйдет. – Пейте – Он поставил один из стеклянных стаканов передо мной. Я выпил не задумываясь. Пожалуй, налей он мне сильнейшего яда, я выпил бы и его с точно той же покорностью. – Вы храните мои цветы– Усмехнулся я, вытирая губы от жжения салфеткой, и глядя в сторону вазы на столе. – Не выкидывать же их– Дмитрий фыркнул, скорее с снисхождением, чем с презрением. И добавил, тут же делаясь безумно и бессмысленно серьезным. – А Вы дарите мне их. Каждые три дня. Букеты по 27, 35 и 49. Чередуя в порядке условных названий шахматных комбинаций, которые рассказывали мне на следующий день. И писали стихи из томиков Бродского и Маяковского. Черт, это было так очевидно, что мне безумно обидно, что я догадался об этом только сейчас! – Я не хотел, чтобы вы и вовсе догадывались – Он злился совершенно в собственной манере, заставляя мое сердце трепетать еще сильнее обычного. Умом я понимал, в какой пропащей ситуации внезапно оказался, но сердцем... впервые за много лет мне было спокойно, как никогда. – Тогда бы могли скрываться и получше. – Теперь Дмитрий усмехался совершенно без веселья. В его глазах плескалось то ли разочарование, то ли безумная, дикая радость. – Или хотите сказать вам ударила в голову любовь? Которая выскочила перед вами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила Вас? Как поражает молния, как поражает финский нож!? – – Боюсь разочаровать Вас, но ровно так все и было – Теперь уже смеяться захотелось мне. А еще – курить. Хотя я бросил это гиблое дело три года назад. Внезапно Дмитрий взял меня за руку. Внезапно я осторожно прижался к нему в ответ. – Вы хоть понимаете, о чем вы говорите, наивный голландский оружейник? На что вы обрекаете меня своей любовью? – Голубые глаза оказались прямо напротив моих зеленых. Лоб у него горячий. Наверное, градусы в голову дали. – А Вы? Вы понимаете, что со мной делаете? – Я закрыл глаза, не выдержав этого стыда, этого громкого-громкого "ай!", с которым сердце колотило об ребра. – Я же жить теперь без Вас не смогу, меня просто сожжет изнутри эта дрянь на позвоночнике, понимаете – – Понимаю – Как ласково он ведет ладонью по моей щеке. И как строго смотрит, немного нависая надо мной (наверняка, для этого ему приходится встать на носки). – Вы ответите мне за все эти бессонные ночи, пока я пытался вычислить Вас – – Прямо сейчас? – Это настолько больно, что даже хорошо. Как нежна его кожа! Как ласковы прикосновения губ к виску! Да разве люди вообще бывают таким? – Без всяких отложений – Он целует меня. Коротко и нежно. И я больше не могу сопротивляться. И я позволяю делать со мной все, что угодно. Отдаться ему в теплые надежные ладони так просто. Так просто довериться. В голову бьет от осознания того, что Дмитрий, тот самый Дмитрий от которого у меня сердце заходилось болезненными стуками с первого взгляда, сам целует меня. Наполовину прихожу в сознание, только когда понимаю, что мы движемся к спальне. Мне страшно. Мне нежно. Мне прекрасно.