Цепи

Феликс сверкает, как ураган, весь в улыбках и маниакальном блеске. Волосы пульсируют, как сердце, а голова сияет, словно внутри его черепа горит свет, которому не терпится вырваться на свободу. Его лицо будто слишком вытянутое и овальное, но благодаря мягким очертаниям оно выглядит безобидным, даже добрым. Как молния, пойманная в бутылку. Если приглядеться повнимательнее, становится ясно, насколько Феликс неестественен, насколько фальшив. Его заученные улыбки теряют свою искренность, чем дольше проводишь с ним время. Его, казалось бы, бесконечный запас энергии тянется и растягивается, готовый иссякнуть в любой момент. Даже его глаза выглядят какими-то тусклыми, то-ли от мешков под глазами, то-ли от какой-то внутренней меланхолии. Само пространство вокруг Феликса трещит от статического электричества, которое могло бы убить любого, кто оказался бы рядом… Если только это не кто-то пронырливый, как ветерок, и легкий, как перышко. Габриэль — и то, и другое, так что, возможно, именно поэтому им так легко друг с другом общаться. Ветер по своей природе неуправляем и волен, молния же бьёт только тогда, когда это необходимо. Но молния не может ударить там, где нет ничего. Ни света, ни камня, ни огня, ни воды, ни дыма, только вечная темнота, до краев наполненная воздухом. Тюрьма для своенравных и дом для довольных — и разве это не хорошее описание их нынешнего положения? Карточный мир, реальный мир — они всего лишь обменяли один набор цепей на другой. Более просторная пара кандалов — это всё равно пара кандалов. А Феликс — это молния, которую поймали в бутылке, а затем выпустили в просторнейшей коробке. В бутылке было ничего и ничего не надо было. В коробке же есть всё. Она содержит множество, её возможности безграничны и тем она душит. Раньше червонный валет не мог ударить, потому что ему было некуда. Теперь червонный валет не может ударить, потому что забыл. Разучился. Поэтому и трещит он, кипит, выплескивается. Энергии много, а девать как? Да и куда? Феликс не знает, и это, конечно, пугает его. Этот страх на вкус похож на много чего: на электричество, на цепи, на искры, на червей. Феликс жаждет чего-то настоящего и осязаемого, но преодолеть искусственность не может… И из-за этого он теперь сияет в два раза ярче и выглядит ещё более маниакальным; компенсирует. Другие того не видят, потому что ослеплены собственными перспективами. Но Габриэль не слеп. Однажды все возвратятся к ветрам. И не будет ни света, ни камня, ни огня, ни воды, ни дыма, только вечная пустота, до краев наполненная тьмой. Без оков, без цепей, без ограничений. И, может быть, тогда молния ударит в последний раз, перед тем как все погрузятся в вечный сон. Габриэль, естественно, предоставит ему такую возможность. Слишком он любопытен, чтобы отказаться. И, возможно, если бы они оба были по-настоящему живы... Он бы сказал, что любит Феликса. Но, увы.