На кончике языка

Этот парень просто мешался на пути. Маджима даже не взглянул на него, оттолкнув и лениво рыкнув: — С дороги. Большего эта мелюзга, мельтешащая под ногами, не заслуживала. Однако у парня хватило нахальства тявкнуть ему вслед: — А повежливее нельзя? Маджима затормозил и обернулся, смеривая паршивца острым взглядом. Затем, не обращая внимания на Саеджиму, который жестами пытался намекнуть ему, что сейчас неподходящий момент для мелких разборок, вернулся к парню, у которого внезапно прорезался голос — к несчастью для него самого. Тот не оробел и не опустил глаза в пол, в отличие от второго, который прямо-таки вжался в стенку. Маджима дёрнул бровью. Ему нравились такие отважные юнцы, невесть что о себе возомнившие, — приятно было ставить их на место, вышибая всю спесь, а порой и парочку лишних зубов. — Да что ты говоришь. Даже когда он оказался так близко, что никто бы не посчитал такое вторжение в личное пространство комфортным, парень и не подумал отстраниться. Тогда Маджима зашёл ещё дальше — хлопнул по плечу и, проведя ладонью в перчатке по борту чёрного пиджака, словно вытирал руки от какой-нибудь дряни, запустил пальцы в карман и сжал пачку сигарет. Не разрывая зрительного контакта, ловко выудил из неё одну и, зажав губами, небрежно уронил остальное на пол, нисколько не дорожа чужим имуществом — он мог бы выкупить никчёмную жизнь этого вчерашнего мальчишки и тут же выбросить её в ближайшую кучу с мусором, так мало она стоила. А мог и отнять бесплатно — что Маджиме до жизней мелких сошек. — Когда решу прикончить тебя, буду повежливее. Он мотнул головой, веля пареньку поджечь сигарету. Пока тот доставал зажигалку — молодец, сразу стал покладистее, как понял, с кем связался, — нетерпеливо прикоснулся кончиком языка к сигарете. Табак с привкусом подавленного бунта — что может быть лучше перед встречей с боссом, от которых Маджиму откровенно подташнивало. Вспыхнул огонёк. Но парень не спешил поджигать сигарету. А когда Маджима, устав ждать, потянулся, чтобы прикурить, щенок снова показал свои молочные клыки — отвёл зажигалку, а затем и вовсе защёлкнул. На языке остался кислый привкус разочарования и едкого раздражения. — Никто меня не убьёт. Не потянет. Маджима вспыхнул быстрее, чем любая зажигалка. Если бы его не держали четверо, оттаскивая от парня, он бы от него мокрого места не оставил, не посмотрев, что они находятся на клановой территории. Уходя, он убедился, что как следует запомнил лицо паршивца — в последнюю секунду тот всё же дрогнул, отпрянув, когда Бешеный пёс едва не набросился на него. Лучше бы ему теперь почаще оглядываться на улицах. Маджима не прощает тех, кто смеет скалиться ему в ответ. Пусть или сдохнет, или докажет, что умеет ещё и кусаться.

***

И снова этот парень, Кирю. Вклинился в планы Маджимы, переворачивая всё с ног на голову, спугнул американку с печатью и спровоцировал Саеджиму открыть огонь посреди улицы. Так и нарывался на хорошую взбучку — в лучшем случае до полусмерти. Добежав до заброшенной стройки, где скрылись беглецы, Маджима замедлился; его кровь кипела, разгорячённая погоней. Лучше бы этим мальчишкам как следует развлечь его, потому что кулаки у него чесались так нестерпимо, что он был готов избавиться от танто, лишь бы порадовать себя смачным ударом по чьему-нибудь лицу. Кирю не стал долго играть в прятки — вышел и сжал кулаки, готовый к битве. В его позе легко угадывалась стойка участника боёв без правил, но держался он не слишком естественно, словно бы повторял её за кем-то, а не выучил в бесчисленных сражениях. Маджима, посмеиваясь, поманил его, приглашая напасть первым, а когда Кирю ударил, легко увернулся и зарядил ему локтем в живот так, что парня скрутило пополам. — Мягкий, — протянул Маджима, награждая его ещё и пинком. — Слишком, слишком мягкий. Когда Кирю выпрямился, он перестал церемониться. Что за веселье, если во время драки жизнь не висит на волоске? Схватив кирпич, Маджима набросился на него, повалив на землю; оказавшись сверху, долбанул несколько раз, целясь в череп, но то ли страх придал Кирю сил, то ли он наконец и сам начал сражаться всерьёз — от всех ударов он уклонился и, ухватив Маджиму за грудки, скинул с себя. Перекатившись, тот вскочил на ноги и немедленно снова напал, вжав противника в металлическую сетку, от чего тот едва не потерял равновесие, но устоял. Выпад — Кирю увернулся, пальцы застряли в мелких ячейках. Дёрнув и высвободившись, Маджима едва не порвал перчатку; сетка забилась в конвульсиях, а затем выгнулась, когда он налёг на Кирю всем весом. Тот держал крепко, не позволял размахнуться и как следует врезать, а потому Маджима не стал бить наотмашь — рука змеёй метнулась к горлу Кирю, он едва успел пригнуть голову, чтобы остановить её. Кожа перчаток проехалась по щеке. Пальцы съехали на приоткрытые от сбившегося дыхания губы Кирю. Заметив это, Маджима оскалился и провёл по ним, смазал капли слюны, смешанной с кровью — и его тут же отбросили прочь, гневно встряхнув головой. Не веря, Кирю коснулся губ и тут же с отвращением вытер; от Маджимы не укрылось его секундное замешательство. Оскал превратился в безумную улыбку. В приступе адреналинового безумия Маджима поднёс правую ладонь ко рту и поцеловал кончики пальцев, всё ещё мокрые; Кирю, уже готовый к новой атаке, оторопел и застыл на месте. Его так просто смутить. Это будоражит кровь не меньше, чем сражение с ним. Короткий, торжествующий возглас вырвался из Маджимы, и он — всегда перегибая палку до тех пор, пока она с хрустом не сломается об чей-нибудь хребет — сунул два пальца в рот с демонстративным наслаждением. На языке — вкус грязи, вкус кожи, вкус крови. И где-то между ними — вкус Кирю. — Извращенец, — выдохнул тот, но всё ещё не нападал — и не отворачивался, как зачарованный; чёрная кожа перчаток словно бы приковала его взгляд. С причмокиванием Маджима вынул пальцы изо рта и облизнулся. — А ты вызываешь привыкание, парень. Хочу ещё. И тут их бессовестно прервали — второй щенок подкрался сзади, наведя на Маджиму дуло пистолета. Руки у него дрожали, как у эпилептика, если бы он и выстрелил, то лишь себе в колено. Заглянув в глаза мальчишки и увидев ужас загнанного в угол зверя, который хватается за первое попавшееся, чтобы отбиться, Маджима окончательно рассвирипел — больше, чем надоедливая, мельтешащая под ногами мелюзга, его бесила только самоуверенная мелюзга, которая не имеет ни малейшего понятия, во что ввязывается и с кем имеет дело. Однако, потеряв осторожность, он и сам позабыл об опасности, к которой легкомысленно повернулся спиной. Позже, глубокой ночью, забившись в угол комнаты, которую ему больше не с кем было делить — Саеджиму увезли на скорой, а из больницы вернулось только свидетельство о смерти, — Маджима подвывал, как побитая псина, закрывая окровавленной марлей горящую нестерпимой болью пустую глазницу. Скрипел зубами, зная, что получил по заслугам за всё то дерьмо, что они с кьёдаем натворили сегодня. И машинально, словно зверь, тщащийся зализать открытую рану, облизывал лопнувшие губы, пьянея от вкуса собственной крови. Этот Кирю был всего лишь помехой, но Маджима не заметил, как увлёкся всерьёз. Опасная промашка. Однако что-то подсказывало, что, когда он увидит Кирю в следующий раз, он ринется очертя голову, чтобы сделать очередную фатальную глупость.

***

Положение Маджимы стало шатким. Каждый день он словно ходил по лезвию ножа, и мановением бровей босс мог сбросить его в пропасть окончательно. Маджима не вымаливал позволения остаться в клане — и формально его не отстранили, однако о былом статусе он мог забыть. Он стал не более, чем псом на коротком поводке — но чёрт подери, эта собака всё ещё умела кусаться. Те, кто с презрением смотрели на повязку, закрывающую его слепой глаз, могли убедиться в этом на собственной шкуре. И никто не запретит этому псу разгуливать там, где ему вздумается. Никто не прогонит его с подпольных боёв без правил, где Доджима срывал куш на ставках так, как ни с одного казино не состриг бы. А всё этот Кирю, молодой Дракон — хотя называть его так было весьма поспешно. Дракон рождался на глазах у экзальтированной публики из пота и крови, из разбитых костяшек и синяков по всему телу. Маджима не совался в первые ряды. Наблюдал издали за каждым его движением, за каждым ударом, который Кирю пропускал — и за каждым выпадом, которым ему удавалось оглушить противника. За тем, как тот двигается по арене, как зачёсывает назад взмокшие волосы и встряхивается в перерывах между поединками. Как блестит в тусклом свете ламп его обнажённый торс и как кровь стекает по нему, пачкая брюки и пол. Как он падает — и как он встаёт, сцепив зубы и отказываясь сдаваться, даже если уже едва стоит на ногах. И как напрягаются его мышцы, когда кулак Кирю летит апперкотом прямо в челюсть оппонента. Сперва Маджима хотел лишь изучить его, в мельчайших деталях запомнить его манеру сражаться, чтобы однажды, когда дракон на спине Кирю будет завершён, он снова вызвал его на поединок — но в этот раз между ними не встанет Нишикияма с пистолетом. И Маджима не будет церемониться с Кирю так, как его противники на арене. Однако постепенно он стал ловить себя на мысли, что иногда он не запоминает, как Кирю сражается, а просто наслаждается зрелищем. Его взгляд фиксировался не на кулаках и стойке, а на сосредоточенном лице парня — или на его превосходном теле, которое от множества сражений постепенно вытачивалось до совершенства. И видя на его губах кровь, Маджима невольно высовывал кончик языка и тут же прятал, как змей, который учуял желанный аромат добычи. Когда настанет подходящий момент, он не откажет себе в удовольствии попробовать Кирю на вкус ещё раз — по-настоящему. И вскоре у него действительно мог появиться шанс на реванш: объявили грядущий бой между Кирю и Императором, звездой другого блока. И Маджима прослышал, будто Доджима будет ставить против своего бойца. Значить это могло лишь одно — бой будет подстроен, и Кирю должен проиграть, чтобы босс обогатился. Вот только Кирю не из тех, кто добровольно станет проигрывать. Только не он — Маджима видел это в его упрямом взгляде, который горел во время сражений пламенем дракона. Назревал большой скандал, и от этого Маджима скалился во всю пасть. Во время первого раунда Кирю держался хорошо, но после перерыва заметно сдал. Маджима стоял у опорной колонны, и едва ли кто обращал на него внимание — все взгляды были прикованы к бойцам на арене. Маджима тоже не мог оторваться от зрелища, сжимая пальцы так сильно, что скрипели кожаные перчатки. Он прикусывал губы от каждого удара, который приходился по лицу Кирю; его сердце ускоряло ритм, когда тот дёргался, и на землю летели капли крови. Маджима хотел быть там. Чтобы не этот нелепо скачущий Император, а он кружил по арене с Кирю, вовлекая его в смертельную пляску боли и адреналина. Чтобы его кулак впечатывался в тренированное, великолепное тело, чтобы на его костяшках была кровь Кирю, и он бы слизывал её, распаляя себя ещё больше. Чтобы к его ногам Кирю готов был упасть, поверженный… А когда Кирю, почти ушедший в нокаут, вдруг апперкотом отправил Императора в воздух, Маджима понял, что у него встал. Глухой стон, вырвавшийся из него, потонул в дружном вздохе толпы, которая затем взорвалась оглушительными возгласами. Кирю — такой же псих, как и он сам. Кирю не умеет проигрывать, даже если эта победа будет стоить ему всего. Подходящий момент был как никогда близок. Пусть только не сдохнет за те пару дней, которые понадобятся Маджиме, чтобы подготовиться как следует к их грядущему свиданию. Но видят все демоны Преисподней, Кирю всегда был помехой — и не только для Маджимы, но и для своего босса, и для Нишикиямы, и для подружки, которая вертелась вокруг него. Кирю всегда умел всё испортить самым неожиданным образом. И он испортил их идеальное свидание, через день загремев в тюрьму на десять лет за убийство Доджимы.

***

Маджима влетел в самую гущу битвы между Оми и Тоджо, размахивая двумя битами и лупя ими всех, кого выцеплял его глаз и до кого он мог дотянуться. Ему давненько не выпадало возможности так отменно поразвлечься. Кланы сцепились не на шутку, кровь лилась рекой, а человеческие жизни разменивались с той лёгкостью, с которой неосмотрительные игроки в покер расстаются со своими фишками. И если для кого-то это было трагедией, то Маджима веселился от души, словно на праздник попал. Он сошёлся в поединке с большой шишкой из Оми, катана которого была обагрена кровью Тоджо, а бритая голова сама напрашивалась на удар битой, слишком уж походя на большой бейсбольный мяч, когда какой-то припадочный выпрыгнул на него со слепой стороны и едва не сбил с ног. Рассвирипев, Маджима тут же забыл про лейтенанта Оми и погнался за обидчиком, который, рассмотрев в суматохе, что нарвался на Бешеного пса, стремглав помчался прочь, распихивая тех, кто попадался ему на пути. Гадёныш оказался проворным — Маджима настиг его лишь на подземной парковке, куда тот шмыгнул, скрываясь с поля боя. Зря он надеялся, что пёс потеряет след — размахнувшись, Маджима бросил в него одну из бит и попал точно в голову; мужчина запнулся и покатился кубарем по бетону. А затем Маджима наглядно продемонстрировал, за что его прозвали «бешеным» и почему Тоджо до сих пор не избавился от него. Когда беглец окончательно потерял сознание, Маджима бросил его на землю и, стряхнув с биты капли крови, огляделся, ища выход. Однако нашёл нечто совершенно иное. Глаз расширился от изумления, а ноздри дрогнули, когда он судорожно втянул воздух. Поодаль, привалившись к колонне, стоял Кирю. Никаких сомнений, это был он — без рубашки, весь в порезах и глубоких, кровоточащих ранах, избитый и измотанный. Рядом с ним лежал ещё какой-то человек в чёрном балахоне, но Маджиму это уже мало заботило. Он сорвался с места, словно его поманили свистком для собак, не видя больше ничего вокруг, кроме растерянного лица Кирю, который, подняв голову, тоже теперь заметил его. Момент хуже вообразить было сложно. Однако если жизнь давала Маджиме шанс, пусть даже самый хреновый из возможных, он не собирался упускать его. Подбежав, он врезался в Кирю, припечатывая его к бетону. Тот попытался оттолкнуть его, но окровавленные ладони только проскользили по голой груди Маджимы. У Кирю не было ни сил, ни желания сейчас сражаться. Он перевёл взгляд с лица Маджимы, приблизившегося к нему едва ли не вплотную, на человека на земле, и было ясно как день, что этот человек волнует его гораздо больше, но Маджиме было плевать. Схватив Кирю за подбородок, он заставил его смотреть только на себя. Мгновение растянулось до неописуемой вечности между ними — а затем Маджима поцеловал Кирю, смакуя на языке его вкус. Он столько раз представлял его себе эти десять лет — и оно того стоило. Как только Кирю пришёл в себя, он замычал и с ещё большим жаром принялся отпихивать Маджиму, однако тот уже и сам отпрянул, скалясь от неописуемого восторга. — Ещё свидимся, Кирю-чан! — он расхохотался и, больше ничего не объясняя, помчался прочь с парковки, обратно в большую свалку у Башни. И даже если в этой войне кланов Маджиме суждено сдохнуть, по крайней мере он сдохнет счастливым и с закрытым гештальтом.