Первый снег

- Ваш билетик, — милая проводница улыбнулась, когда Хенрик протянул ей свой билет, и она тут же его вернула, — Благодарю. Дания грустно посмотрел в окно. С городского пейзаж сменился на лесистый и горный, с солнечного на лунный, с дневного на ночной. Однако, спать ему не очень хотелось. Или наоборот — лучше заснуть и убежать от своего дурного настроения, чем продолжать завидовать пресловутому шведу и Тино хотя бы за то, что они давно как поселились вместе; и расстраиваться из-за того, что хоть они с Норге очень долго состоят в крепких отношениях, но никак не могут съехаться. Это очень досадовало Хенрика — ведь, во-первых, ехать до места жительства норвежца достаточно долго, а сам Кетиль вряд ли когда-нибудь целенаправленно к нему приедет; во-вторых радость от таких визитов ощущалась как минутная — однако, не забывалась. В этот раз он решил позлить своего любимого, о чем сообщил ему сразу — он решил месяц пожить у него. Что было хорошей стороной. Ведь дома у Норге как-то все спокойнее. Все чисто и расставлено по полочкам, пахнет кофе, холодом и достатком, везде расставлены свечи, за окном горы и голубые озера — все течёт своим ходом в этом доме. Вся эта атмосфера как-то очень благоприятно влияла на нервную систему датчанина, хоть он и не придавал этому большого значения. Это не был заезженный уют с коричневыми булочками, теплом и комплиментами — нет, это был именно тот странный норвежский неказистый уют — с рыбой, прохладной и язвительными неоднозначными подколками, смешанные с эспрессо в одну большую чашку, которая являлась любовью. Хенрик улыбнулся. Может, даже хорошо, что они не живут вместе? Иначе бы эти поездки совсем потеряли свой шарм, а своеобразная атмосфера в норвежском доме сменилась бы бытовухой и тем же самым заезженным уютом со шведскими булочками. До Осло еще долго — так показано на карте. Однако, за окном совсем темно. Почему-то в такой глуши ослепительным жемчужным блеском мерцали звезды, преумножаясь с каждым метром. Луна казалась очень большой. Хенрик прикрыл глаза. Лучше уж так. *** - Это кто тут такой недовольный лежит? Конечно, с вокзала датчанина никто не встречал — много чести. Тем более, в этом совсем не было необходимости, ведь дорогу до дома Кетиля он уже на зубок выучил. Ключ от вечнозапертой квартиры, он, отчего-то, до сих пор не потерял. Может, настолько любил? И ведь не надеялся, что Норге помнит, что и у него в нагрудном кармане обычно валандается одинокий, неприцепленный к связан без брелок, ключик — а если помнит про его существование, то не вспомнит, от чего он. В этом датчанин ошибался. Норге, не услышавший появление Хенрика, тут же встал. Было достаточно поздно — можно сказать, вечерело. Путь был достаточно долгим, поэтому утомленный вид Дании ничуть не удивил Кетиля. А вот датчанин был слегка удивлен. Вместо привычного сухого приветствия и неслышных шагов на кухню, Хенрик услышал: - Здравствуй. Я скучал. И долгие, крепкие объятия. Он задумался — что вообще такое произошло с Кетилем, раз он так лезет обниматься; еще и говорит, что скучал? Норге? Скучал по нему? Пока до него не дошло понимание, что они и вправду долго не виделись. По крайней мере, наедине. Конечно, его смущали и умиляли такие действия со стороны возлюбленного, поэтому он не совсем понимал, как реагировать. Однако, ситуацией воспользовался: нежно поцеловав макушку Кетиля он крепко стиснул его и покружил, ставя наземь. Норвежец, с той же интонацией, лишь произнёс: - Это было лишним. И наконец не слышно зашагал на кухню. *** Поужинали достаточно привычно. Датчанин заметил, что Кетиль и вправду скучал, ведь сейчас он позволял рассматривать себя всего, и в процессе диалога даже мимолетно улыбался. Хенрику это было настолько мило и приятно, что он привычно лыбился во все тридцать два. Норге был невероятно мил и особенно красив сегодня. Вечерний свет наступающей поздноосенной ночи из окна невероятно украшал его, свет в его глазах, его мнгновенную улыбку и его спокойное выражение лица; сочетался с его спокойным и холодным голосом. Норвегия же в действительности очень соскучился по этому идиотскому объекту его любви — настолько, что хотел расплакаться от радости, когда увидел его на пороге — но ограничился лишь объятиями. Дании этот свет тоже шёл. В основном к лицу. Хоть он и ассоциировался с чем-то ярким и солнечным, видеть его задумчивый профиль в сумеречном сиянии было невероятным удовольствием для Кетиля. Его в данный момент, почему-то, не беспокоило, о чем таком мог задуматься его возлюбленный — ему было радостно его видеть, а когда он сидел, весь окутанный поздоосенным светом наступающей ночи из окна, то сердце его и впрямь забилось, и он заметил, что слишком долго он пялиться на несчастного Хенрика и не понимает, куда больше идет ему этот холодный свет — сочетается с голубыми глазами или может, играет на контрасте с яркими веснушками? В любом случае, норвежец, как и всегда, виду не подал. И ведь его восхищение и преисполнение любовью к тревожному профилю датчанина и вправду никак не считывалось, и самим Данией воспринималось, как ожидание какой-то реплики, или действия, или истории — как он умеет. Но Хенрик смотрел в окно на сухие листья и думал, когда же их наконец-то завалит толстым слоем снега. Снег — это всегда знак какого-то обновления в жизни. Год сменяется другим, когда снег бедламит на улицах. Вот и ему хотелось обновлений. Конечно, они происходили у него каждую секунду. Но ему очень хотелось съехаться с Норге. Наконец-то начать и этот этап. Съехаться. И пожениться, наконец — ведь ходят обрученные морским бризом, поздноосенным светом, запахом кофе и холода, Бервальдом и Тино — и все ходят. Хотя помолвка его беспокоила гораздо меньше, чем разделение одного жилья. Кетиль заметил, что его возлюбленный слишком уж долго и пристально смотрит в это окно. Он, конечно, насладился моментом и рассмотрел его всего, но его напрягало молчание и тревога во взгляде Хенрика — поэтому, он тоже посмотрел в окно, но ничего такого не заметил, отчего датчанин спросил: - Норге, ты хочешь, чтобы первый снег пошел? Кетиль заморгал. Поздняя осень — это совсем не зима. Поздняя осень была ему приятней. Поздняя осень пахла, как матушка, которой ни у него, ни у Хенрика не было; поздняя осень была вся в звездах-веснушках, у поздней осени был задумчивый взгляд, когда она глядела в окно, разворачиваясь своим темно-русым рыжеватым затылком. Казалось, что поздняя осень прямо сейчас просверлит это окно своими лунными глазами. - Нет, не хочу, — сухо отозвался Кетиль. - А почему? — вмиг привычно повеселел Хенрик. Его наивность слышалась в громком, словно детском, голосе; улыбающимся глазах и во все стороны торчащих волосах. Норвежец выпил слишком много эспрессо, смешанного с рыбой, прохладной и язвительными подколками в одну чашку, которая называлась любовью — кажется, вот отчего его сердце так зачастило. Предупреждал же Бервальд не пить кофе на ночь. - Потому что ты прекрасен сейчас, — холодно выдавил Кетиль и поцеловал Данию, позволяя ему углубить поцелуй. *** Дания заметил, что и ему, и Кетилю этого было мало, что они вдвоём были ведомы одним и тем же чувством, что их искренняя вековая любовь становилась чем-то иным, снова чем-то иным, что пришлось проходиться по мраморному телу Кетиля, оставляя следы от зубов, поцелуи и засосы. Датчанин не видел смысла спрашивать, а Кетиль не видел смысла его останавливать — излишние разговоры ему мешали, а он был точно уверен, что Хенрик без лишних слов сможет сделать ему приятно. Тем более, разговоры сбивали все его удовольствие, ведь резкость и хаотичность сильных и громких движений датчанина являлось тем, что было приятно. Норвежец закрыл глаза в предыханиях, когда Хенрик грубо, неаккуратно и громко вошёл. Иногда он, в порыве чувств, он беззвучно раскрывал рот — это было приятно Хенрику. Ему было приятно все тело Норге, с головы до пят, особенно в этом лунном свете и уже зимнем свете. Как же он был красив той ночью, как сияли его выпирающие ребра, как мягко этот свет глушил искринку в его тёмных глазах и зажигал снова. Хенрику хотелось, чтобы первый снег пошел. Зима — это совсем не поздняя осень. Зима была ему приятней. Зима словно хрупкая суровая незнакомка, которая пахла кофе, холодом и достатком; у которой бледная кожа, но снежинки образовались бесчисленными родинками на её теле; которая раскрыла рот от холодного воздуха. Норге позволил Хенрику кончить в него, после чего тот громко выдохнул. *** Ночь. Им больше не спалось. За окном шёл первый снег. Кетиль грустно смотрел в это окно: - Знаешь, Хенрик, — в обычной заунывной манере начал он, — Мне бы не хотелось, чтобы сегодня шёл первый снег. Мне бы хотелось, чтобы осталась осень. Дания перевернулся и взглянул на сияющие в лунном свете и тревожные от снежинок глаза возлюбленного: - А знаешь, мне нравится, что первый снег пошел.