Книга декабря

      Снег тихонько, словно боясь, сыпался с серебристого неба. Затянутая густыми облаками, его поверхность напоминала потянутую инеем монету или лист ивы, свернувшийся с приходом зимы. И сама зима пела, разнося по миру своим воющим голосом ледяной ветер, прозрачный и кусачий — таким, наверное, был бы вихрь ожившей стеклянной крошки. Но чем дольше падал снег, тем храбрее он становился, и чем выше поднималось солнце за завесой, тем увереннее продирались его лучи сквозь серебро облаков: сверкающие ветви проникали в этот мир, подсвечивая пухлые белые хлопья, гарцующие в полете.       Снег облепил дороги, кованые ограждения, скамьи, особенно деревья, что совсем недавно безрадостными и нагими тенями скалились вдоль серых троп. Снег покрыл асфальт и желтую мертвую траву, скрыл неприветливые нагромождения коричневых листьев, и на место бурому и грязному с редкими вкраплениями сентябрьской красноты пришла зима. Белое, голубое и серебряное, как бальное платье из снега, замерзшей воды и инея. Декабрьское.       В тон миру вокруг была книга, наряженная в платье такого цвета, но из льна, который под покрасневшими от мороза пальцами забавно похрустывал — лён не был гладким, будто глянцевый картон или бумага, как на более дешевых мягких изданиях, нет, он был шероховатым, приятным на ощупь, и каждое гладящее движение по нему отзывалось мелодичным хрустом. Так, наверное, отзывались на зов человека истории, спрятанные под переплетом. На кремовой бумаге, от которой ещё в магазине пахло типографскими чернилами, с редкими рисунками карандашом. Саша улыбалась тем мыслям: она бы ещё раз вдохнула этот запах, согреваясь в нём, как перед камином, но понимала, что лучше не останавливаться — застынет на мгновение, и замерзнет окончательно. Пускай декабрь наступит только завтра…       А сегодня ещё ноябрь, только умирающий, прощально махающий рукой, представляющий собой всю уходящую осень. Тридцатое ноября, день, которого Саша ждала с надеждой и радостью, как будто собственный день рождения, хотя, конечно же, она своему радовалась бы не так сильно, как чужому сегодняшнему. И книга в льняном переплете предназначалась имениннице, и будь возможность, помимо неё под мышкой Саша принесла бы и столь любимое пташкой лето. Но в магазине лето не продавали, и потому оставалось довольствоваться лишь грезами.       День сверкал, блестел, как тысячи искр, и голос снега под ногами, и вой ветра в ушах, все наполняло сердце праздничным настроением. Идущая вдоль улицы незнакомого города, Саша представляла, как проберется в номер, через пожарную лестницу перемахнув на балконом разбудит любимую, и они вместе унесутся в зимнее утро, и в руке её милой белым льном запоет подаренная книга. Они сходят в кафе «Камра», в которое она хотела сводить друзей ещё вчера, когда они сошли на перрон, сонные и усталые, и она закажет ей кусочек торта. Они будут радоваться утру и новому дню и праздновать… ведь у пташки день рождения.       У Наташи. Милой, милой Наташки.       Окутанная нежными мягкими мыслями о ней, наверняка до сих пор спящей в теплой постели с толстым одеялом, Саша ускорила шаг. Она почти побежала, подгоняемая чудным видением: девушка спит, скрыв, будто кошка, нос под одеялом, и её веки мило зажмурены, и порой рвётся изнутри забавно сопение. Конечно, вокруг неё, расположившись на других кроватях, спали остальные. Совсем не знакомые друг другу, эти трое всю поездку смотрели друг на друга с недоверием, а теперь дрыхли, как убитые, не боясь, что кто-то из них задушит другого. Именно из-за них она тайно выскользнула на улицу и также тайно собиралась вернуться: все трое, казалось, спали чутко, как дети, дожидающиеся ночного появления Деда Мороза. А Саше была нужна только пташка. Лишь Наташа интересовала бредущую к гостинице девушку.       Мысли о свете этих необычных глаз, то темном, то светлом, словно положенный изнутри янтарь, пушистых длинных волосах, светлой коже, о заливистом высоком смехе, все они отогнали иные, черные и неприятные, и искорка поскакала быстрее. И именно в этот момент лёд предательски пропал из-под ног, и носок потрепанного оранжевого ботинка соскользнул с земли — и Саша, налету поймав книжку, упала спиной вниз. Птицы закружились над ней, как раскрученный гриб разноцветных точек, и даже холод перестал чувствоваться.       Но даже падение не отвлекло её от мыслей о Наташе. Потому что Наташа засела в её сердце сильнее, чем свеже наросшая на затылке шишка.       И спала эта очаровательная пташка в своей узкой белой постели, согретая огромным одеялом, в которое она закуталась, как в кокон. Единственное, что выглядывало из белого плена: темноватые волосы с серебристым отливом, убранные в пучок, и густые ресницы, дрожащие, будто снежинки. Наташа спала, окружённая храпом и сопением, и некоторое время Саша, примостившись на конце пожарной лестницы, с нежностью всматривалась в её фигуру под одеялом. Такая она была красивая! Порой Саша боялась, что одно неловкое, дурацкое слово может оскорбить эту красоту, и поэтому Саша старалась редко говорить, сравнивать. Будто Наташа или люди вокруг могли не то подумать. И часто от этого её посещало чувство тревоги — ей казалось, может, действительно с ней что-то не так, и она ненормальная.       Наташа ведь старше неё. У Наташи была депрессия, как у сестры и мамы Саши, Саша и Наташа обе страдали от тревоги и тревожных ступоров, когда беспокойство било хлыстом, зовя делать дела, но они не двигались с места, как будто вросли в землю, и обе они порой погружались в так называемые навязчивые грезы, и обе, если совсем откровенно, имели некоторые общие пристрастия. И все же Наташа была самым ярким пятном в её жизни или, вероятно, единственным девственно-чистым белым лоскутом в океане черных пятен…       Любуясь ею, Саша испытывала не только доводящий до слез страх, но и щемящую нежность, от которой подкашивались ноги. Такая была Наталья Чевтаева светлая, сколько бы про себя дурного ни говорила: она источала солнечные греющие лучи зимой и указывала пути в бессонной тревожной ночи. И она была совсем не похожа на все, что Сашу окружало, и на саму Сашу в том числе. Все вокруг было словно тронуто злом, и сердце её самой было чернильным и холодным. Однако жизнь светлела и сердце таяло, когда Наташа писала ей и говорила с ней…       Снег сыпался со свинцовой шкуры небес, белым крошевом путаясь в золотисто-рыжих волосах и порой болезненно целуя щеки. Прижимая к себе книгу, ощущая под пальцами её льняной переплет, Саша вспоминала, как вместе с Наташей встретила снег, то было ещё в октябре… Белые крупинки на её волосах были похожи… наверное, на тот самый первый снег, устлавший коричневую землю. И блеск в её глазах, как свет на гранях драгоценной яшмы, отражал свет луны: в них не было восторга, так как Наташа была человеком лета, и все же было в них нечто радостное. И в этой раскрытой ладони, на которой таял снег, в этих длинных красивых пальцах…       Саша отогнала новое воспоминание, а потом, больше ни теряя времени, раскрыла окно, перемахнула через форточку и, быстро и тихо закрыв окно, ступила грязными ботинками на бежевый ковер.       «Когда ей больно, — от чего-то пришло на ум. — Я ненавижу себя».       Она сняла сапоги, чтобы не изгваздать номер раньше, чем кто-то из этой безумной компании возьмется за алкоголь и включит Пугачеву, поэтому прошелестела по ковру в грязных носках и дошла до кровати Наташи. Ещё какое-то время Саша смотрела на неё, и её сердце гулко билось… и любовно, и тревожно, словно боялась одним своим движением сделать больно. И она хотела дотронуться до неё сильнее всего в этом мире. До своей жены, как любила она говорить Наташе и самой себе, когда перед сном изредка представляла тот ещё далёкий, кажущийся невозможным день.       Наверное, это было странно. Они знали друг друга довольно давно, но это «давно» по меркам большинства пар выглядело песчинкой в космосе. Вот, к примеру, двадцать с лишним лет у родителей Наташи или семнадцать лет у родителей Саши до их развода, вот это действительно много, очень много. Чего скрывать, прошлые отношения Саши длились пять лет, пять обжигающих грудь, причиняющих боль лет. А было странно, что уже сейчас Саша грезила о семье с ней, о совместном будущем. Воображала их свадьбу, их детей… даже о старости и смерти было думать не так страшно, если в этих фантазиях находилась Наташа, а ведь страх перед смертью сковывал каждую жилу.       Однажды она думала, поймёт ли Наташа намек, если Саша подарит ей кольцо, и даже пыталась втайне измерить её палец, основываясь на фотографиях и собственной памяти. И всерьез задумывалась, какой домохозяйкой будет и матерью…       Вдох. Выдох. Да, это было странно. Но ещё и естественно. Что нельзя сказать о других мыслях, сочащихся в разум и гниющих в нём, как будто в мозгу отсутствовал фильтр, присущий остальным людям, как второй глаз или пупок.       Вдох. Выдох. Вдох… выдох. Она наклонилась, вдохнула запах, запах банана, от которого все внутри содрогнулось, как гора при землетрясении.       — Проснись, пташка, — произнесла Саша так, как всегда мечтала произнести в ушко Наташи. Непохожей, уникальной. Такой любимой. Такой… недосягаемой и трудной, но близкой и будто бы понятной, как если бы между ними двумя пролегала струнка мысленной связи. — Проснись, боец…       «Так боязно разбить тебе сердце неосторожными словами. Не оказаться рядом, когда нужна. Признаться в том, после чего ты отвернешься от меня и скривишься от отвращения. Так хочется, ах, как хочется, чтобы ты по-настоящему почувствовала себя в безопасности, сильной, смелой… собой, собой каждой клеточкой тела и души. И так страшно, что я этому мешаю…».       Откуда эти мысли?       Наташа Чевтаева открыла глаза. И в них сразу заискрились хитринки и смешинки.       — Ты чего одетая? — первое, что спросила она, глядя на девушку, которая стояла с видом крайне смущенного вора.       — Да так, — пожала плечами Саша. — Погулять выходила…       — И что нашла? — от Наташи не укрылось как сложены руки за спиной Саши, что, вообще-то, было удивительно: когда Наташа только просыпалась, она была похожа на грустного слепого крота с очаровательным лохматым мехом на голове. А сейчас она сразу заметила, что Саша что-то прячет, да ещё и улыбалась, улыбалась как будто ей снилось нечто очень хорошее, не страшное, как часто с ней случалось.       Трясущимися с мороза руками она достала из-под куртки льняной томик. Сейчас она казалась себе неуклюжим увальнем метр с кепкой, толстой, закутанной в бабушкины рождественские свитера. И горло пересохло, заболело, точно она заболела. Наташа явно была не из тех людей, что забывают о своем дне рождении в тот миг, когда по родительским подсчётам, они уже выходили на свет: Наташа сразу поняла, к чему все идет, и посему перевернулась с бока на спину, лишь бы получше рассмотреть гостью, и насмешливо сверкнула глазами. А её улыбка… эти губы, разведенные в стороны дугой, могли очаровать самого черствого человека на свете.       От этой улыбки внутри все расплавилось, как воск, и Саша тоже улыбнулась и произнесла:       — С Днем Рождения, пташка.       И протянула ей белую, как снег, падающий за окном, книгу.