Jeg gir hugge for din stillhet

Хенрик с тоской смотрел в окно — пейзаж менялся слишком быстро, чтобы в него вглядываться. Поезд шёл с невиданной скоростью, а он тоскливо лежал и представлял, как ворвется домой к Норге, как встанет посреди его узкой и маленькой, словно спичечный коробок, кухни, и как позовет его на фьорды. Час, другой. Этого не происходило. Хенрик уже был на норвежских территориях — и к несчастью для себя вспоминал, что эти печальные виды всегда вгоняли его в тягучую меланхолию и сладостную тоску по прошедшему — он был падок и на такие ощущения, а не только на яркие взрывы счастья или несчастья. Он не сказал бы, что грустил. Он растворялся взглядом в бесконечном тумане, который дымом ложился на его душу, и серым небом, которое забирали все остальные чувства, кроме безмерной тоски. Иногда ему казалось, что он сам полностью потерялся в станциях, дыме и вересковых полях. *** Однако, случилось так, как он и предполагал — он, проверяя карманы на целостность, поднялся в скромную квартирку Норге и обнял его тщедушное тельце так крепко, что казалось, будто он уже разломил ему ребра или что-то еще. Радостные выкрики о хенриковом желании отправится на фьорды если не тотчас же, то хотя бы вечером, не производило никакого впечатления на норвежца — он привык как к экспрессивности датчанина, так и ко фьордам — конечно, их красота завораживала Кетиля каждый раз как в первый, однако необыкновенной не считалась. Он попривык к местному ландшафту, поэтому даже пытался отнекиваться от возгласов очень уж надоедливого датчанина, а когда и на это у него кончились силы, тогда Норге резко вспылил, так как изрядно надоели эти крики. Впрочем, агрессия Норге никак не задела Хенрика, а лишь дала понять, что их поход не будет сиюминутным — Данию это вполне устраивало. Он очень устал после мучительной поездки, поэтому с радостью отнёсся к распиванию крепчайшего кофе. На момент, они и забыли об этом. Они лежали в обнимку под тёплым одеялом, так как поздней осенью дни кажутся особенно морозными, поговорили обо всем в мире и за его пределами, покормили бездомных котов, позвонили Тино, так как Норге устал слушать одного лишь датчанина, а последний в свою очередь очень хотел попрактиковать свой финский — тогда же услышали и Бервальда. Зашли в кофейню, съели по небольшому пончику в сахарной пудре; вернувшись, распотрошили карманы норвежской ветровки, так как томатный соус из консерв уже заполнял их пространство, как и внезапно заведенная жизнь в виде плесени и собственноручно пойманного утенка. Побороздили лес ногами — Хенрик на минуту отстал от норвежца, чтобы тот поговорил с троллей — а там уже и собираться пора было. *** Ближайшим фьордом был Тронхеймс — один из любимейших фьордов Кетиля. Когда его переполняли эмоции, он часто уединялся, бороздя веслами водную гладь. Гнев, грусть, влюбленность, счастье — все, что выводили Кетиля из его привычного надменного спокойствия, особенно в юношеские годы, вывозилось на обозрение под открытое небо фьорду Тронхеймс. После таких прогулок, на душе становилось спокойнее, в голове яснее, а лицо вновь принимали свой привычный флегматичный вид. Он был уверен в том, что никто даже догадаться не мог об этой его привычке — и он был прав. Однако, когда Хенрик сумрачным вечером позвал его именно на этот фьорд, Кетиль был немного поражён и в целом испытывал смешанные ощущения — вроде, всегда один там гулял, и место ему стало эмоционально ближе, чем собственная квартира или тот же самый датчанин; а тут и он будет рядом. Ощущения были у него слегка постыдные для государства с многовековой историей, но он, к сожалению, контролировать их не мог — ощущал себя Норге как подросток, который шёл знакомить своего молодого человека с родней — и не знал, что от нее ожидать, ведь родней являлся фьорд, который, по своей природе, не очень-то и разговорчив. Добрались они до него в сумерки. Заиндевевший ковер из опавших листьев и остатков изумрудной травы приятно хрустел под ногами, тьма ещё не совсем нагнала их, так как Луна едва виднелась за дымом тумана и облак, однако отчётливо были видны голубоватые яркие звезды. Приятная прохлада ласкала их — Кетилю казалось, будто веснушки Дании сверкают словно звезды, а Хенрику казалось, будто кожа Норвегии просвечивается насквозь едва уловимым дымчатым лунным сиянием. Все время норвежец так и норовил запихнуть руки в освободившиеся карманы куртки для тепла, но с безразличием замечал, что его греют теплые руки Хенрика, который уже подбирался к лодке и усаживал в неё своего любимого. Нельзя было сказать, что Хенрик уж очень хорошо умел грести веслами и всячески обращаться с лодкой — скорее Норге мог похвастаться таким навыком. Однако, он позволял датчанину делать своё дело, который впрочем делал его исключительно из любви к норвежцу. Из-за леса показался скалистые меловые фьорды. Покрытые зеленью и пушистым мхом, скалы только и успевали принимать слегка проглядывающие из-за туч лучи, чтобы светло и приветственно принять своих гостей. *** Ночь снизошла. Лунный свет жемчугом отражался в тёмной воде. Звезды, словно мшистые росинки, все еще сверкает ярче всего происходящего на небе. Туман все еще стоял. Как и они. Встали посередине. Хенрик не хотел ничего делать, а еще больше он не хотел напрягать Кетиля, поэтому он лишь устало разлегся, наблюдая за тем, что творится в небе — такое тёмное, оно напоминало ему глаза сидящего напротив норвежца, который тоже устало откинулся. Капли блестят звёздами. Пора. Датчанин достаточно резко встал, подобно туману, подобно лодке, подобно природе, которая затаила дыхание: - Норге, — тихо и нежно начал он, — Можешь закрыть глаза? Кетиль в недоумении посмотрел, как датчанин возвращается на место. - Мои глаза тоже закрыты, — добавил датчанин. Шебурша курткой, он запихнул руки в карманы. Норвежец закрыл свои глаза костлявыми, нежными и бледными ладонями, которые звёздный свет просвечивал насквозь. Лунная тень пухом ложилась на его белоснежные волосы — он был прекрасен как всегда, однако уточнил в привычной манере: - Почему именно с закрытыми, Анко? Дания рассмеялся: - Так мне будет спокойнее, если ты не против! Кетилю было немного печально, что он не сможет во время диалога видеть красоту момента, однако он ни о чем не жалел. Он слышал, как датчанин шебуршится в карманах, зажигает свечу, а потом оправдывается, что он вновь закрыл глаза. Речь его потекла мёдом. *** - Норге, дорогой, мне нужно очень много тебе сказать, — начал Хенрик, — Мы так много прошли с тобой! И в огонь, и в воду... Мы были как в одиночестве, так и просто... Ссорились. Но сейчас же мы рядом, это ли не прекрасно? Мы сотворили целую историю вместе, и сейчас мы продолжаем её творить!... — Хенрик выдохся. Это его максимум. Он больше не смог придумать слов. Кетиль молчал. Он не понимал, почему Дания начал этот разговор, однако свёл все к тому, что это вполне в его духе. Дания был и является самым отъявленным романтиком на памяти Кетиля — не считая еще Бервальда, конечно. Поэтому, сейчас он ждал крепких объятий, признания в любви, возвращения домой и крепкого кофе. Хенрик продолжал: - А чего я тогда один говорю, раз мы вроде тут вдвоём сидим? — спросил он как бы себя. Кетиль издал смешок: - Что мне тебе ответить на это? Дания рассмеялся еще громче в привычной манере: - Если нечего говорить словами, давай общаться иначе! - В плане? - Давай общаться прикосновениями, — предложил Хенрик. - Ты бы за свечой следил, и веслами... - Погоди! Я тебе буду передавать послания, вытяни руку, Норге — а ты будешь отвечать так же. Кетиль фыркнул. Последний раз когда он играл в это, ему было 11. Однако, он заметил, что его сердце застучало быстрее. Может, ему бы и хотелось этой нелепой тактильности? В любом случае, он вытянул руку — датчанин сначала сжал её, потом вывел пальцем "лох" и тут же сердце. Кетиль начал сжимать и поглаживать теплую ладонь Хенрика своей прозрачной, как не заметил, что оказалось на его руке. Сердце застучало еще быстрее, холод прошёл по всему его телу. - Кетиль, — норвежец, отозвавшись, широко распахнул глаза на Хенрика, который с закрытыми глазами крепко сжимал его левую руку, — Не хотел бы ты продолжить нашу общую историю? Хенрик, лучезарно улыбнувшись, заботливо, с некой тревогой в лице, развел брови и отпустил полупрозрачную ладонь Кетиля. Рука тут же обуглилась холодом; под светом хенриковой свечи, норвежец обнаружил на своём безымянном пальце серебряное кольцо — он тут же прижал левую руку к телу, согревая. Лицо Хенрика помрачнело. Хоть глаз он не раскрывал, но было видно, что он переживает и даже стыдится: - Если нет, то просто... — закрытые глаза словно налились слезами, голос его дрожал, — Выкинь его в воду, — датчанин выдавил из себя измученную улыбку. Норге разглядывал кольцо. Оно было серебряным, без каких-либо камней, лишь с нанесением фразы на руиническом языке, которую он тут же перевёл на родной. "Jeg gir hugge for din stillhet". Прогремело. Тёплый свет нежно умывал лицо Хенрика, облизывал его слегка рыжеватые волосы и придавал ему еще более тревожный и беспокойный вид. - Мне бы хотелось, — безэмоционально произнёс Кетиль, — Да, мне бы хотелось. - Тебе правда хотелось быть мне мужем? — тревожно воскликнул Хенрик. Их сердца бились одинаково быстро, одинаково тревожно, одинаково возлюбленно и взволнованно. Норге ответил флегматичное: - Было бы здорово, — и шмыгнул носом. Своей правой костлявой рукой он прикрывал лицо — не потому, что Дания попросил его закрыть глаза. Он не смог сдержать слёз. Он никогда, никогда не признаётся в этом, а потом он выкрикнет это еще раз и еще, что он очень сильно полюбил Данию. Они пережили вместе настолько много вещей, что семейная жизнь и брак совершенно его не пугали. Уронив свечу в воду, датчанин крепко сжал Кетиля, и позволил ему протяжно и сладостно поцеловать его. *** Их поцелую было суждено продолжиться только по возвращению домой. Прикусывая верхнюю губу Кетиля, датчанин проходился своим языком по языку норвежца, после чего он принялся оставлять засосы на его шее, постепенно переходя и на грудь. Они были одержимы друг другом — они это чувствовали в моменте. Сейчас они дышали друг другом, жили друг другом. В предыханиях и стонах, они медленно забывались. Хенрик грубо и сильно вошёл. Норге был очень красив, здесь и сейчас. Его пушистые волосы сжаты в его руке, его нежные губы раскрываются и ищут воздух, его глаза закрыты, и Хенрику даже не пришлось просить его закрыть их. Норге пытался сдерживаться изо всех сил, но с нарастанием темпа, он все больше и больше терял хватку. Не выдержав, он издал один громкий, пронзительный стон, выгибаясь и позволяя Хенрику в себя кончить. *** Проснувшись, Кетиль услышал веселое насвистывание и фырканье датчанина, учуял запах какой-то его стряпни, и увидел серебряное кольцо на тумбе.