I
5 ноября 2024 г., 14:30
Ответ, которого он не мог найти, был тот самый, который дал Христос Петру: он состоял в том, чтобы прощать всегда, всех, бесконечное число раз прощать, потому что нет таких людей, которые бы сами не были виновны и потому могли бы наказывать или исправлять.
Лев Толстой, «Воскресение»
***
Человеческий разум так устроен, что не терпит пустоты и достраивает картинку, если в ней недостаёт частей. Зачастую он настолько в этом преуспевает, что мы не замечаем сам процесс, лишь результат. Писать нужно не о том, что знаешь, а о том, что хотя бы однажды испытывал, сказал один умный человек. Пристрастия субъективны. Из этого вытекает предположение, что вся статья будет носить софистический характер. Что ж, возможно, без этого не обойдётся, но автор изо всех сил постарается избежать втирания очков и подмены понятий, так как он сам против этого. Он — т. е. автор — всего лишь хочет поделиться некоторыми давними соображениями об одном из самых глубоких и сложных персонажей цикла. Конечно, он не одинок в этой категории, поэтому «об одном из». Образ Люпина, неидеальный, затенённый, окружённый недомолвками, оказался удачным во многих отношениях. О нём известно не так уж много, хотя кажется, что что-то всё-таки известно. Это запутанно звучит, но мысль прояснится в дальнейшем. Миру литературы подарили героя, которому суждено было стать хрестоматийным воплощением многих социальных и психологических феноменов, освещаемых в 90-е и 00-е не так открыто и подробно, как сейчас. Образ обретает всё новые и новые смыслы и трактовки подстать эпохе. Об этом можно многое написать. В этой статье будут рассматриваться в основном внутренний мир и мотивы поступков Люпина. Если кому-то не близка сомнительная аналитика подобного рода и он предпочитает художественную литературу, — ему лучше закрыть это. Итак, неуклюжее предисловие окончено. Приступим. — Меня зовут Лиза. — Вы в этом не виноваты. «Укрощение строптивого» Начнём с «имени розы». С фамилией, на первый взгляд, всё довольно-таки незамысловато: «lupus» — с латыни «волк». Также в английском языке словом «lupus» называют болезнь «волчанку», которая, согласно некоторым источникам, получила такое название от лекаря Роджериуса (да, немного созвучно с «Ремусом») ещё в эпоху Средневековья по причине того, что поражённые участки кожи якобы напоминали волчьи укусы. В тот период точную диагностику провести было нельзя, поэтому на начальном этапе изучения болезни её могли спутать с другими, передающимися через контакт с носителем. Ожидаемо и, как бы жестоко ни звучало, закономерно, что людей с подобными неопределёнными болезнями изолировали от здоровых из соображений пресечения распространия вируса. На протяжении всей истории незавидная участь постигали почти всех, кто имел несчастье заразиться чем-то плохо изученным. Так было с болезнью Хансена (проказой), так было с ВИЧ. В последнем случае, поскольку пик стигматизации и ксенофобии пришёлся на сравнительно недавние 80-е и 90-е («Философский камень» был опубликован в 1997-м году), осталось много социологических исследований на данную тему: люди, поражённые заболеванием, испытали перманентный стресс из-за боязни «разоблачения»; принимали медикаменты тайно, прячась от окружающих; ограничивали свои контакты со знакомыми, друзьями, близкими. В общем, аналогия ясна. Почти так же сильно, как больным было нужно соответствующее лечение, им требовались поддержка и доказательство того, что люди их не бояться и не презирают. Если хотите посмотреть фильм о борьбе с предрассудками в начале 90-х, есть достойный художественный французский фильм «120 ударов в минуту». Теперь об имени профессора. «Ремус» произошло от имени «Рем» — по легенде, одного из основателей Рима. История довольно известная: братья-близнецы Ромул и Рем были сыновьями весталки Реи Сильвии и считались младенцами от незаконной связи; мальчиков бросили на произвол судьбы вскоре после рождения, на их плач пришла волчица и вскормила бедных маленьких беспризорников своим молоком; возмужав, братья решили основать собственную общину, впоследствии выросшую в Рим. Отношения между братьями, судя по всему, носили сложный характер. Постоянно оспаривая друг у друга первенство, они проявляли агрессию. Вследствие одной из таких ссор Ромул убил Рема, из-за чего сторонники библейских аллюзий полагают, что братья как бы воспроизвели сюжет о Каине и Авеле: раз смерть постигла Ремуса, то, значит, он был добрее Ромула. Но никаких указаний на это нет. Почему нам вообще интересна эта легенда? Здесь, во-первых, затрагиваются религиозные тексты, а мы ещё будем к ним возвращаться; во-вторых же, мы наблюдаем, как происходит раздвоение «сути» на «добрую» и «злую» — два основателя Рима изначально равны, но Ромул восторжествовал и присвоил всю полноту власти. «…как это мог господь отдать любимого из святых своих на потеху диаволу, отнять от него детей, поразить его самого болезнью и язвами так, что черепком счищал с себя гной своих ран, и для чего: чтобы только похвалиться пред сатаной: «Вот что дескать, может вытерпеть святой мой ради меня!» Достоевский, «Братья Карамазовы» Отношение к Люпину в читательской среде более чем неоднородное. На сайтах, посвящённых книгам, можно найти немало отрицательных комментариев в адрес героя, — что нормально, ведь всё это лишь доказывает мастерство Роулинг, написавшей сложный и противоречивый характер. Тут как с людьми: кто-то нам симпатичен, кто-то нет, и едва мы даже себя сможем объяснить, в чём причина. Это нечто сугубо иррациональное, обусловленное лишь чертами нашей личности и нашими вкусами. Люпин тоже кому-то близок, кому-то нет. «Как из пластилина», — написал один уважаемый пользователь о Люпине. Вынес бы кто-либо аналогичный строгий приговор Сириусу Блэку? Северусу Снейпу? Едва ли. Там подобрали бы иные слова. В случае Блэка, вероятно, «архетипичный «бунтарь», «деструктивный», «нарцисс». В случае Снейпа — «вечный обиженный подросток», «закомплексованный», «зависимый». Давайте согласимся, какими бы нелестными ни были эти описания, они всё же лучше, чем «как из пластилина». Ведь это значит, что у героя нет остова, основы, нет того, на чём зиждется его внутренний мир. Нам в большинстве своём нравится читать «Грозовой перевал», потому что это всё-таки увлекательно написано, несмотря на сомнение в нравственной подоплёке поведения героев. Образ того же Хитклиффа (закроем глаза на все его нездоровые паттерны) выписан со страстью. А страсть многое решает. В напористости есть страсть. В одержимости — тоже. А страсть рождает влечение. Мы можем возмущаться и осуждать, но будем читать до рассвета. Блэк и Снейп — модернизированные романтические герои, сотворённые из «рёбер» хитклиффов, дон-жуанов, оводов. Люпин сотворён из другого «материала» и имеет иных литературных предков. Кто захочет жадно глотать страницу за страницей историю о каком-то пассивном, неуверенном в себе и вечно прячущемся человеке, который никогда не пойдёт на баррикады со знаменем в руках?.. Ах да. Напиши Дж. К. Роулинг спин-офф о Люпине, это была бы, как говорят в народе, «достоевщина». Только с английским шармом. Достоевский бы мог придумать такого героя, как Ремус Люпин. Да он это, в общем-то, и сделал. Это и гибрид Алёши и Ивана (в большей степени Ивана) из «Братьев Карамазовых», и рассказчик из «Униженных и оскорблённых» — романа, не входящего в великое пятикнижие, но тем не менее заслуживающего внимания. Второй — герой «Униженных и оскорблённых — принадлежит к типу героя-невидимки, но не в худшем, а в лучшем его проявлении. Иван Петрович (личность героя так затуманена, что даже фамилии у него нет) неудачливый писатель, который долгое время был влюблён в центрального женского персонажа — Наташу Ихменеву, но из-за обстоятельств, неожиданной новой влюблённости Наташи и своей нерешительности он упустил шанс на счастливое будущее. Герой по понятным причинам симпатичен читателю: Иван Петрович умён, эмпатичен, внимателен, неравнодушен, заботлив. Всегда выручит Наташу, утешит её одиноких родителей, приютит сиротку Нелли. Его отличают невротическая слабость и неуверенность в себе. И он осведомлён о своих недостатках лучше всех; в нём живёт психолог, склонный к интроспекции. [Цитата из «Униженных и оскорблённых»] — Вы не ошиблись, князь; я именно за этим и приехал, иначе, право, не стал бы сидеть… так поздно. Мне хотелось сказать: иначе ни за что бы не остался с вами, но я не сказал и перевернул по-другому, не из боязни, а из проклятой моей слабости и деликатности. Ну как в самом деле сказать человеку грубость прямо в глаза, хотя он и стоил того и хотя я именно и хотел сказать ему грубость? Иван Петрович, в отличие, скажем, от князя Мышкина, не кажется «блаженным». Он здравомыслящий интеллигентный человек со своими принципами, тайнами, изъянами. Иногда он проявляет непростительную робость; иногда боится взять всё в свои руки или высказать какому-нибудь негодяю в лицо то, что думает. Но его мотивы нам понятны. Иван Петрович — один из тех, кто и под пытками не будет «рубить правду-матку», как, например, Дмитрий Карамазов (кстати, чем-то смахивающий на Сириуса Блэка, но об этом позже). Для таких людей это ночной кошмар наяву: необходимость говорить напрямик их напрягает, смущает, расстраивает. Они тактичны, но знают тысячу и один способ «увильнуть». Люпин это тоже умеет виртуозно. Правда, в нём чуть больше хитрости; да, чертовщинка в герое есть. Теперь обратимся к Ивану Карамазову. Глубокое несчастье персонажа происходит из неустойчивости и неупорядоченности его внутренней веры. Ум — враг его, так как он заставляет Ивана вечно искать доказательства или опровержения божественного в несправедливом мире, а поскольку Иван в равной степени хочет обрести веру и полностью отказаться от неё, он как бы переживает духовное раздвоение. [Цитата из «Братьев Карамазовых»] — Братишка ты мой, не тебя я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя, я, может быть, себя хотел бы исцелить тобою, — улыбнулся вдруг Иван. Алёша нашёл в себе неопровержимость чувства любви к людям и, следовательно, к Богу. Иван хотел бы верить в то же самое, но отказывается верить в людей и в мир, который они населяют. Общаясь с братом, Иван стремится постичь вселенную не разумом, как он привык, а интуитивно, при этом болезненное самолюбие и претензия на владение абсолютной истиной долгое время закрывает для него дорогу и к равновесию, и к принятию себя самого, и к любви (к братьям ли, к Катерине Ивановне ли, роли не играет). Люпин, как и Иван, тоже словно всегда опасается, что полюбит сам или будет любим кем-то; и то и другое налагает на него ответственность, к которой он не готов. Возможности любви сопутствует возможность страдания, а Люпин, с детства носящий частичку ада в себе, уверен, что ни один человек не заслуживает любви меньше, чем он. Трудно даже представить, как отравляюще эта ментальная установка влияла на него с четырёх лет. Ни Джеймс, ни Сириус не поняли бы его при всём желании. Деформация мировоззрения Люпина произошла в четырёхлетнем возрасте, а прожитые годы лишь усилили её. Вынесший столько несправедливости и осознавший всю свою, как ему кажется, порочность, он не сомневается, что симпатия к нему со стороны других людей держится на том, что они недостаточно хорошо его знают. Если узнают достаточно, то наверняка отвернутся. Алёша Карамазов, выступая оппонентом Ивана Карамазова, ничего не доказывает ему, зато окунает брата в беззаветную и безусловную любовь, не требующую воздать должным. Алёша принимает его. Прощает его. Ивану требуется много времени для привыкания. Почему же эти герои — Достоевского и Роулинг — так себя ведут? Им есть что скрывать, и они прикладывают почти истязательные усилия, чтобы сдерживать себя. Им это важно. Контролировать ситуацию. Контролировать себя в этой ситуации. Самообладание — единственное, что точно находится в их власти до определённой черты, срывы их настигают нечасто, но если это происходит, то подавляемые долгое время чувства вырываются из них на волю с чудовищной и разрушительной силой. Контроль даёт им их манну небесную — иллюзию постоянства и надёжности. Важность этого напрямую связана с обстоятельством, что остальное, окружающее их, — кромешный хаос. Дело-то, в сущности, в том, что зачатки хаоса есть и в самом герое. Именно поэтому его волей-неволей тянет к тем, кто буквально олицетворяет энтропию. Люпин однажды произнёс этакий монолог-автопортрет, где одно слово крайне занимательно перевели на русский язык — «малодушный». Именно так описывает себя герой. Однако в оригинале используется другое определение — «coward». «Трусливый». [Цитата из «Узника Азкабана»] — Весь этот год я боролся с собой, задавая один и тот же вопрос: рассказать ли Дамблдору, что Сириус Блэк анимаг? И не рассказал. Почему? Потому что я слишком малодушен. Ведь это значит признаться, что я еще в школе обманывал его, что и других заманил на путь обмана, а доверие Дамблдора для меня — всё. Беспроигрышный способ обезоружить оппонента — напасть на себя первым. Так сказать, «пожертвовать пешкой», чтобы «сохранить слона» (того, которого никто не приметил, да). Люпин это практикует и не даёт собеседникам преимущества для упрёков — нередко справедливых, — опережая их и говоря: да, я такой, я сякой, признаю. Люпину не нравится, когда о его недостатках говорит кто-то со стороны. Даже Гарри — особенно Гарри! — он этого так просто не спустил. Кстати, легко заметить, что у Люпина есть некоторые трудности с тактильным видом общения. Именно при взаимодействии с Гарри эта проблема выходит на поверхность, а затем постепенно устраняется. [Цитата из «Узника Азкабана»] — Когда они рядом, — Гарри опустил глаза, в горле у него стоял комок, — я слышу, как Волан–де–Морт убивает маму. Рука Люпина дернулась, будто он хотел взять Гарри за плечо, но передумал. Болезненно и красноречиво. Кто-то скажет: «Он же преподаватель, ему и не полагается так подбадривать учеников. Это субординация». Что ж, если тринадцатилетний ребёнок говорит, что слышит предсмертные слова своей матери, можно сделать исключение, пожалуй. Тем более, что в прикосновении к плечу нет ничего недопустимого. Люпин именно что останавливает себя. Одёргивает. Впоследствии ему придётся трясти Гарри и даже приводить в чувство лёгкими пощечинами — но это опять же от необходимости. Без острой нужды Люпин к Гарри не притронется, поскольку обратное будет означать, что Люпин соглашается впустить его в свою жизнь. Мальчика он… побаивается, потому что у него нет опыта опекунства и он волнуется, что навредит, поведёт себя некорректно. Барьеры ломаются постепенно. Люпин долгое время уверен, что просто не достоин общества Гарри. Несмотря на только что приведённую сцену, в конце книги герой, великий защитник социальной дистанции, бросается обнимать Сириуса Блэка. В промежуточной кульминации, если смотреть на неё глазами Гарри, и без того много шокирующего. Сражающий наповал факт, что профессор Люпин наконец-то проявляет инициативу при тактильном контакте, на фоне всего прочего меркнет. Когда аффектация мига спадает, мы понимаем, что Люпину сложно довериться кому-либо без оглядки; кажется, что он страшится полной откровенности, ведь тогда его социально-приемлемый образ даст трещину. Касание — символ участия. После касания — причём вовсе не важно, дружеского или враждебного — отношения переходят на другой уровень. Блэк и Люпин давно знают друг друга, но им предстоит постичь друг друга заново, поэтому для них объятие сравнимо с наведением новых мостов после того, как сгорели прежние. Героев сплотило нечто общее: они оба винят себя в том, что произошло с Джеймсом и Лили, и оба жаждут отмщения. Их существование превратилось в прозябание в тот день, когда Гарри остался сиротой. Они довольно точно понимают боль друг друга, и это становится отправной точкой для новых взаимоотношений, на новых условиях. Произошло обнуление: «Я не был его другом… но стал им снова…» Почему это именно «обнуление»? Прежде их дружба подверглась суровому испытанию и не прошла его. Если бы было по-другому, то зёрна подозрения не проросли бы в их сердцах. И они бы не считали, что один из них двоих предатель. Люпин, бросаясь в Визжащую хижину, совершает «прыжок веры Авраама» — в трактовке Кьеркегора термин имеет положительную коннотацию и отсылает к легенде об Аврааме, который понес своего сына Исаака на жертвенный камень по воле Бога. Он был вознагражден — сын вернулся к нему невредимым. Доверясь Блэку, Ремус в некотором роде приносит в жертву Гарри, ведь если он ошибся и Сириус злодей, то ценой станет жизнь сына Джеймса. Выбор оправдывает себя. Люпин, пойдя на риск, возвращает себе утраченное — Сириуса. Он принимает его жертву и его дружбу, так как их бремя равноценно. Оба одинаково провинились друг перед другом. Вот только перед Гарри Люпин всё-таки в долгу больше, чем перед кем бы то ни было. Сделаем отступление. Многие искатели подтекстов уподобляют историю Гарри Поттера библейскому сюжету о «спасителе Иисусе», это не ново, и приём претенциозный и истасканный, но древнейшие тексты и мифологемы действительно позволяют взглянуть на книги Роулинг с неожиданной стороны. Если мы берём за начальную координату рассуждения, что Гарри — «божий сын» (можно интерпретировать как угодно; само собой, мы не забываем, что избранным мог быть Невилл), то выходит, что Сириус, Ремус, Питер и Снейп (да-да, он тоже) — Апостолы: выражаясь доступнее, они должны быть последователями учения Бога, но высказанного в трактовке его сына. Гарри не похож на своего отца так, как от него этого ожидает, к примеру, Блэк. Джеймс Поттер не обделён жестокостью Бога из Ветхого Завета, который подвергал людей испытаниям, чтобы либо убедиться в их преданности ему, либо покарать их: Великий Потоп, страдания Иова, Египетские казни. Поэтому он так поступает со Снейпом. Почитание Снейпа ему приобрести так и не удалось, поэтому Снейп — непокорный — объявляется отверженным. Именно это на интуитивном уровне многих так привлекает в этом герое: Снейп становится антагонистом «богоподобного» Джеймса Поттера, пытаясь убедить всех и себя самого, что великий кумир не достоин поклонения, то есть Снейп в определённом смысле делается противником самого Бога — богоборцом, но не самим Дьяволом (в дальнейшем его хочется сравнить с «благоразумным разбойником», ну да это опустим пока что). Ну а что же Люпин? Он был верен Джеймсу, но его природа выступает против него; в нём есть та слабость и то зло, которые развились из-за недуга. Люпин непрестанно и усердно с ними борется, то есть с самим собой. Он Джекилл-Хайд и осознаёт собственный дуализм. После героической гибели Джеймса его «наследником» становится маленький Гарри. С этой страшной минуты Люпин начинает путь Апостола Петра, трижды отрёкшегося от Христа. Первый раз происходит как раз тогда, когда Ремус отказывается налаживать связь с маленьким Гарри и самоустраняется, полностью исчезая из его жизни на долгие двенадцать лет. Мы не знаем, сожалел ли о своём упущении Люпин. Скорее всего, да, как это проявилось в других ситуациях. Раскаиваться для него — почти хобби. И вот он, вечный маргинал не по своей воле, проживает эти годы наедине с разъедающей его виной за совершённое или несовершённое; а затем он встречается с Гарри снова, и это становится новым источником страхов, угрызений и соблазнов для персонажа. Что точно не входило в планы Люпина, так это то, что Гарри начнёт испытывать к нему, — «предателю» если не прямому, то косвенному, — нечто наподобие привязанности ученика (он ещё не подозревает, что сам в будущем станет учителем). Поскольку Гарри тянется к Люпину, тому ничего не остаётся, кроме как очертить границы и стараться их придерживаться; у него не то чтобы это выходит, поскольку он подсознательно жаждет искупления, а искупление возможно только при условии, что Гарри допустит его к себе. Главный герой готов, а вот его наставник — нет. Ему страшно. В пятой книге Люпин крепко удерживает Гарри, не давая тому ринуться за Сириусом. Впервые Люпин выступает полноценным защитником. Примеряет на себя архетип «рыцаря» при «короле Артуре». Это очевидный прогресс, но и отчаянное положения требует соответствующего поведения. Уже в конце книги Люпин «отрекается» от Гарри во второй раз, так как боль от потери Сириуса ещё не прошла, да и едва ли когда-нибудь притупится. Он намеренно упускает очередной шанс на сближение с Гарри и не оплакивает Сириуса вместе с тем, кто тоже его любил, хоть и знал хуже. В «Дарах смерти» происходит то, что происходит — третье, самое тяжкое, «отречение»: отказываясь от своего сына, Люпин одновременно отказывается от Гарри. Он причиняет сыну Джеймса физическую боль. Потому что сперва Гарри причинил своему бывшему наставнику душевную. [Цитата из «Даров Смерти»] — Я никогда не поверил бы, — сказал он, — что человек, научивший меня сражаться с дементорами, трус. <…> Гарри почувствовал, что летит спиной вперед по воздуху, потом он врезался в стену кухни и сполз по ней на пол и только тогда увидел, как за дверью исчезает подол Люпиновой мантии. Впервые за все пять книг герой позволил себе полноценную вспышка ярости. Люпин здесь напоминает Снейпа в той самой сцене из «Принца Полукровки». «Не смей называть меня трусом!» Та же озлобленность. Тот же подтекст: «Ничего ты не понимаешь, мальчишка! Всей правды ты не знаешь!» Во взаимодействии Люпина и Снейпа всегда было нечто индивидуальное. Мы видим их сродство. Оба закоренелые одиночки (один — по выбору, другой — от неизбежности). Оба носители стигмы, из-за которой им не торопятся доверять: Северус — Пожиратель, Ремус — оборотень (опять же, один сам принял решение, второй — нет). Только вот Люпин не склонен оценивать людей по их репутации. В Северусе он, скорее всего, видит самого себя — только более озлобленную, затравленную и обособленную версию. Это ещё одна причина, по которой он стремится наладить отношения со Снейпом в «Узнике», не только из банальной предосторожности он так вежлив и мягок с старым недругом — у неё есть подсознательное желание исправить что-то сломанное, повернуть время вспять, дать шанс Снейпу, а заодно и себе. «Я должен был заметить»… Когда Люпин узнаёт, что Снейп убил Дамблдора, он оглушён этим известием. Отчаяние и неверие почти парализуют его, но читатели сфокусированы на переживаниях Гарри, и терзание и самобичевание Люпина отходят на второй план. В этой сцене разражается страшнейший кризис героя. Его лучший друг (извините, но я буду настаивать на формулировке «лучший друг», а не «друг») мёртв. Его наставник и покровитель тоже. А убил Дамблдора тот, кому Люпин хотел дать второй шанс. Понимаете ли, в чём трагедия? Люпин ощущает вину и за смерть Сириуса, и за смерть Дамблдора, потому что он в очередной раз не заметил зла в другом человеке. Обманулся. Позволил обвести себя вокруг пальца. Снова. И снова. Может быть, он неправ и на свой счёт. Может быть, он не достоин счастья, раз самые дорогие ему люди погибают один за другим. Был ли его спешно организованный брак благополучным — тоже вопрос не праздный. Тонкс светилась от радости, гордо показывая всем и каждому кольцо на пальце, но давайте начистоту: она ещё молода, вчерашний ребёнок, да и инфантильности в ней с избытком; она проявила упорство и добилась своего. Люпин, вероятно, увлёкся молодой волшебницей: эффектной, талантливой, к тому же, вот так удача, уже влюблённой в него. Во всех их совместных эпизодах сгущается атмосфера напряжённости и обоюдной неловкости. То, что Люпин тяготился скоропалительностью происходящего между ними, очевидно. Он безоблачно счастлив ровно в одной сцене, косвенно связанной с Тонкс, — когда приходит к Гарри, просит у него прощение за давешнее и рассказывает о сыне-метаморфе. Всё это написано трогательно, но кажется, что Люпин в таком восторге скорее от облегчения, что ребёнок здоров и похож на мать. «Трус». В книгах это слово-табу для многих лиц мужского пола. У Сириуса, Северуса и Люпина оно вызывает наибольшую агрессию, почти что исступлённое бешенство. А вот у Питера — нет. Потому что он Иуда волшебного мира, он тот, кто предал Гарри сознательно; а муки совести вместо него постоянно терпят другие персонажи. Люпин ощущает свою вину, поэтому раз за разом отталкивает Гарри, порой в буквальном смысле. Никто не собирается оправдывать Люпина в сцене на Площади Гриммо; он поступил как подросток, не совладавший с гневом. Само оправдание означает, что героя нужно представлять в более выгодном свете, отчищать от «грязи», в которую он плюхнулся. А мы здесь не для этого. Мы должны понять. Настоящей силой обладают те герои, которые падают и поднимаются. Кульминация тактильной линии (одного из интереснейших «подводных течений» серии) неочевидных между Люпином и Гарри — их объятия вскоре после рождения Тедди. С плохой репутацией жить легче, чем с хорошей, ибо хорошую репутацию тяжело блюсти, нужно все время быть на высоте — ведь любой срыв равносилен преступлению. При плохой репутации срывы простительны. Альбер Камю, «Записные книжки» Контраст Блэка и Люпина вредит последнему больше, чем первому. Слово «малодушен», само по себе не совсем удачное в качестве эквивалента «cowardly», неожиданно оказалось более верным для характеристики герой. В русском сегменте фэндома «малодушный» используется рядом с именем Люпина, когда нужно указать на его недостатки. А выражение-то непростое, христианское; малодушие — такой же грех, как жестокость, отчаяние и т. д. Малодушие — недостаток стойкости. Малодушие — скупость души. Такое ощущение, что большим чувствам в этой душе тесно, хотя на самом деле человеку боязно принять их в неё — ведь тогда ставки сразу повысятся, а ответственность возрастёт. Малодушие легко замаскировать сознательностью или рассудительностью. Действие означает, что попытался что-то предпринять и попал в просак, а отсутствие оного — что не рискнул даже попробовать. Второе страшнее. В такие минуты апатии душа ненадолго умирает. Зато Люпин лучше чувствует, когда нужно сбавить обороты и проявить чудеса дипломатии. Пример: Люпина решает побеседовать со Снейпом после прекращения уроков с Гарри. Ремус и Сириус неплохо уравновешивают друг друга (но так было не всегда!). Блэк — кривое зеркало для Люпина, в котором он сам отражается как бы «наоборот»: всё то, на что Люпину не хватает духу, Блэк проделывает инстинктивно и без раздумий. Кстати, обратимся снова к «Братьям Карамазовым». Дмитрий Карамазов имеет много общего с Сириусом Блэком; и того и другого обвинили в преступлении, которое оба не совершали, — в убийстве. Импульсивность и неподотчётность сделали их идеальными «козлами отпущения». Герои допустили все ошибки, какие только могли, чтобы на них подумали в первую очередь. Иван Карамазов, к слову, недолюбливал своего старшего единокровного брата Дмитрия, считая его взбалмошным, эгоистичным и буйным — губящим других и себя самого из-за личных прихотей и капризов; Дмитрий платил Ивану той же монетой, но, в отличие от Ивана, не то чтобы «недолюбливал», а скорее не понимал и избегал его компании, находя его тяжёлым и болезненно-рассудочным человека. Отец обоих, Карамазов-старший, так говорит об Иване: [Цитата из «Братьев Карамазовых»] «Но Иван никого не любит. Иван не наш человек, эти люди, как Иван, это, брат, не наши люди, это пыль поднявшаяся... Подует ветер, и пыль пройдёт...» Тем самым Фёдор Павлович Карамазов как бы указывает на то, что в Иване мало подлинных порывов и устремлений; что есть в нём и во всём его поведении противоестественная просчитанность; одно только живое и есть — тихая или клокочущая злость, но и от неё толку мало. Если от неистовой — почти девственной, как у младенцев, — ярости Дмитрия всё летит вверх тормашками и горит синим пламенем, то от негодования Ивана — лёгкий озноб и недоверчивость. Сущность отношений Блэка и Люпина могла быть такой же до 1981 года. То есть их дружба истончилась от взаимных недоумения и осуждения. В конечном итоге они оказались у того водораздела, когда жизненно необходимо принять решение: либо совершенствоваться и откровенно обсуждать недовольство, либо разойтись окончательно. Они не сделали ни того ни другого: номинально остались «друзьями» и утратили эмоциональную связь. Результат известен: два «предателя» проглядели третьего. В «Ордене Феникса» же отношения Блэка и Люпина напоминают уже отношения между Дмитрием и Алёшей (помним о заявленной двойственности Люпина). Иные акценты, иная картина в целом. Сравним два эпизода. [Цитата из «Ордена Феникса»] Сириус начал подниматься со стула. — Молли, из собравшихся за этим столом ты не единственная, кто печётся о Гарри, — резко сказал Люпин. — Сириус, сядь! Нижняя губа миссис Уизли задрожала. Побледневший Сириус медленно опустился обратно на стул. Люпин здесь авторитетен. Во-первых, окоротить Сириуса и не схлопотать оплеуху — это мастерство и привилегия (только Люпину Блэк это позволяет), это проявление силы в спайке с мудростью. Люпин раскрывается с другой стороны. В этой сцене он уверен в своём праве — безупречный тактик. Он приводит всех взбудораженных героев в чувства; он выступает медиатором в споре; он не только «совесть», но и «здравый смысл». Так же ведёт себя и Алёша; подобные минуты «жёсткого отпора» — редкость для него. [Цитата из «Братьев Карамазовых»] — Так ему и надо! — задыхаясь, воскликнул Дмитрий. — А не убил, так еще приду убить. Не устережете! — Дмитрий! Иди отсюда вон сейчас! — властно вскрикнул Алеша. — Алексей! Скажи ты мне один, тебе одному поверю: была здесь сейчас она или не была? Я ее сам видел, как она сейчас мимо плетня из переулка в эту сторону проскользнула. Я крикнул, она убежала… — Клянусь тебе, она здесь не была, и никто здесь не ждал ее вовсе! Дмитрий верит. Одному только Алёше. Сириус, в свою очередь, готов добровольно подчиниться только Люпину. Их голоса — Люпина и Алёши — действуют на вспыльчивых антиподов как ушат холодной воды, вылитый на голову. Люпин не всегда такой; временами прежние дурные мысли возвращаются и делают его мнительным, нервным. Филолог, публицист и литературный критик Дмитрий Быков высказывался о Сириусе Блэке как о «лучшем мародёре». Что ж, Сириус Блэк и правда «лучший мародёр», так как этот титул ему подходил больше, чем другим из их компании. Ему малодушие несвойственно. Напротив, в Сириусе всегда всего с избытком, и он не знает, где и когда стоит остановиться. Возможно (скорее всего, так и было), в конце 70-х между Блэком и Люпином пробежала «чёрная кошка», — уж извините за каламбур. Мы не знаем, что послужило причиной; книги ответа не дают. Известно лишь то, что доверие ослабло как никогда, и именно это послужило сопутствующей причиной того, что Джеймс и Лили погибли. Поэтому Сириус и Ремус так подчёркнуто внимательны друг к другу после «Узника Азкабана» и только что пылинки не сдувают друг с друга: первый прислушивается к словам второго; первый постоянно ищет зрительного контакта со вторым, — лишь бы ничего не упустить. Обожглись на своём же молоке и на свою же воду дуют; они одержимы идеей попробовать сохранить то, что стоило им стольких усилий вернуть к жизни. Представьте, что человек был в коме двенадцать лет, а затем очнулся. Как будут вести себя с ним его родные? Здесь та же ситуация, только «из комы» вышла дружба Сириуса и Ремуса. Однажды участник группы «Beatles» (тот, что больше всех любит философствовать и драться) подобрал аналогию, описывая те миссии, которые выполняет каждый из членов коллектива. Джордж Харрисон — «дух» (воля, устремлённость, «зов свыше»). Джон Леннон — «разум» (идеи, разработки, прогресс). Пол Маккартни — «лик» (внешняя трансляция, обаяние, сила очарования личности). Ринго Старр — «сердце» (уют, биение жизни, сплочённость). Изящно? Куда уж изящнее. Хоть и слегка однобоко. Метафора хороша для описания Мародёров, потому что в основе лежат четыре элемента. Они образуют целое. Четыре — непростое число. Мятежное. Вспомним хотя бы мушкетёров Дюма. В «четвёрке» есть симметрия, равновесие, но в то же время и нечто дохристианское. Языческое. Люпин был «разумом». Джеймс — «ликом» (да, в отце Гарри была какая-то особенная притягательность — чисто человеческая). Сириус — «духом» (жестокие выходки нередко инспирировал именно он). Питер должен был стать «сердцем». Сердце оказалось ущербным, а без сердца — какой во всём смысл? «Тело» мертво. «Лик» потерян навсегда. «Дух» впадает в мстительное безумие. «Разум» остаётся в одиночестве. Мы не имеем понятия, как Люпин жил до «Узника». Да и можно ли было это назвать жизнью? Что удержало Люпина на краю пропасти? Это большая и страшная загадка. Ремус, несмотря на «тройное отречение», всё-таки обретает прощение и «святость»: получает у самого себя дозволение стать частью жизни Гарри, стать его наставником и защитником, а также — учиться у него. Однажды он внушил Гарри, что никто не вправе судить человека за его былые прегрешения, и Гарри усвоил то, во что сам Люпин до конца не верил, — и своим примером доказал принцип человеколюбия лучшему учителю, который у него был. Учителя, которые дают ученику превзойти и научить себя чему-то не в теории, а на практике, — заслуживают уважения. Поэтому сюжетная линия Люпина всегда будет одной из самых по-философски красивых в первоисточнике. Всё свершается в фразе: «Будешь крёстным?» Всё так: «Победителю ученику — от побежденного учителя».
