Бамби говорит...

Ключ отливает золотом в слабом свете свечей. Бамби говорит: для того, чтобы решить проблему, в неё надо погрузиться с головой. У Алисы по лицу текут слёзы. Страна Чудес заключает её в свои крепкие объятия и не выпускает из них, сколько бы она ни пыталась выбраться. Она повторяет сама себе вслух, что это только выдумка, что ей всё это кажется и снится, но картинка перед глазами вполне реальная. Жёсткий деревянный стул уходит из-под неё вместе со скрипучим полом, фигура Бамби растворяется. Ему на смену приходят яркие пейзажи, а собственные слёзы собираются в целое озеро, в котором Алиса тонет, выныривая уже по ту сторону сознания. Бамби ещё говорит иногда: проблема должна решаться резко и решительно. Алиса не совсем понимает, как можно резко решить хоть что-то, не взвесив перед этим тысячу раз все «за», «против» и «почему», но кивает согласно. Он умнее. В конце концов, закончил какой-то серьёзный университет — как же он назывался? — и работает много лет. Выпады Алисы — быстрые и стремительные. Она не нападает первой, только обороняется, но делать это нужно так быстро, как только возможно. Страна Чудес тянет к ней свои смрадные, пропахшие копотью и дизелем руки, но не принимает её, будто единственная цель — поиздеваться. Притянуть ближе, сжать плечо, чтобы оставить на бледной коже синяки, дёрнуть за волосы так крепко, что пара клоков, окроплённых кровью, останутся в руках, а потом — выкинуть с обрыва. Алиса рассыпается тучей бабочек — Алиса сходит с ума от мысли о том, что это место само не может решить, как оно к ней относится. Вострый нож входит в мягкое тело по самую рукоять, разрезает чёрную смоляную плоть чудовища. Тело скрипит, визжит и опускается к её ногами тяжёлым грузом, окатив чёрной кровью с головы до ног. Алиса смотрит на маску плачущего детского лица, приклеенную к подобию туши, и вытирает тыльной стороной ладони мокрый лоб, размазывая чёрные капли дёгтя. Затем давит лицо каблуком. Если хочет плакать, то пусть хотя бы найдёт для этого причину. Бамби говорит: глупо бежать от тревог. Нужно открыться им и прожить их до конца; позволить им поглотить себя, чтобы найти выход изнутри. Закрыть глаза. И лишь после этого забыться. Руки устают на пятом ударе, но остановиться она не может. Лошадка на палке рассекает воздух, тянет кисти и плечи своей тяжестью, почти опрокидываю её всю назад, а затем с глухим ударом крепкого дерева обрушивается на хитиновый панцирь краба. Алиса находит себя стоящей на его теле — ноги тонут в вязком рагу из внутренностей, стопы без стеснения смешивают сердце и мозг с желудком, с чавкающим звуком давят на глаза, пока они не лопаются, растекаясь под ногами и замешиваясь к остальным органам, омерзительно забиваясь между пальцами липким теплом. Алиса замахивается снова — следующий удар отсекает клешню от тела полностью, и из оторванной конечности, корчащейся в последней судороге, капает вязкая чёрная жидкость. Собственное дыхание кажется быстрым и поверхностным, и весь мир, подёрнутый красной пеленой истерии, кажется ей враждебным. Она хочет разбить тонкие нежные раковины устриц и передушить этих вечно опаздывающих идиоток, сжимая толстые скользкие шеи-тельца в своих ладонях, пока пульс их приятно отдаётся в пальцы до полной остановки, а затем убить Моржа и срезать его кожу тупым ножом, отдирая лицо со слоя жира. Она думает: будет забавно наведаться в этом костюме к Плотнику. Если размозжить ему голову лошадкой на палке, то можно будет ещё забрать его молоток. С таким инструментом веселиться можно будет дольше. Бамби говорит: не доверяй себе. Сломанный разум — не друг и помощник, а враг, пытающийся запутать тебя и утянуть за собой. В Восточной роще удивительно тихо, если убрать отсюда всех своими руками. В холодном умиротворении фарфора и воды ей видится освобождение, а в молчаливой хрупкой чистоте бумажных санбо — укор. Колени саднят, когда она опускается на поверхность костяшки для маджонга. Нужно просто немного передохнуть — по крайней мере, она убеждает себя в этом. За спиной, сложив клинки и разбитые фарфоровые маски, покоятся самураи-осы. Они нравятся ей — смелые, крепкие войны, которых долго можно избивать, наслаждаясь тем, как лязгание металла приятно щекочет своим звуком что-то на её подкорке, заставляя снова и снова с остервенением наносить удары. Если постараться, то из этого можно сложить мелодию. Их бумажные тела кажутся игрушечными, но кровь из них льётся настоящая, и Алисе становится интересно, что же польётся из неё, если она умрёт. Вострый нож баюкает сознание и нашёптывает короткие приказы: возьми, схвати, разруби. Рукоять ложится в ладонь совершенно естественно и привычно, и палец слегка давит на обух, когда она приставляет остриё к своей руке. В воздухе пахнет холодом и чистотой, и где-то далеко звенят тонкие хрустальные колокольчики. Алисе не хочется уходить отсюда, снова слышать грохот адского поезда и вдыхать копоть улиц Лондона. Нож скользит по руке без препятствий, и боль впивается в её мозг опоясывающим обручем, сжимая его и сдавливая глаза. Алисе хочется закричать, но нарушить священную тишину этого места будет дикостью, и она стискивает зубы так, что чувствует, как они крошатся. Лезвие требует напоить его, жадно вгрызается в кожу, пытаясь добраться до мышц через тонкое кружево вен. Боль хватает шею и позвоночник, сжимая их так, что сдавливать зубы становится страшно, и Алиса кусает язык так крепко, что сразу прокусывает его насквозь. Глаза её смотрят жадно, и ей хочется хохотать, но кровь забивается в горло и сочится сквозь зубы и тонкие губы, капая на тонкий светлый передник: вместо крови из-под ножа распадаются алые лепестки роз. Алиса перехватывает нож иначе, зажимая рукоять в кулаке, и без раздумий резко вонзает его в своё бедро, позволяя острию прошить насквозь шёлк подола платья, лоскут бледной кожи и мышцы. Боль слепит её на несколько мгновений и выдирает из груди сдавленный вой, но, когда пелена падает с глаз, Алиса заходится в истерическом смехе: из раны выбираются бабочки, в мгновение разлетаясь по роще. Она смеётся и наносит себе удары снова и снова, проваливаясь с каждым из них в секундное забытие белоснежной слепоты и боли, пока, в конце концов, пелена не становится такой плотной, что она не может открыть глаза. Сквозь звон хрустальных колокольчиков ей слышится голос Бамби. Он зачитывает расписание отправления Адского поезда.