Возвращение домой

У каждого есть тайны. Секреты Лив упрятаны в холщовый мешок, что крепко завязан пеньковой верёвкой, и опущены в омут памяти. Вздумай кто пытать её о прошлом, неизбежно наткнётся на бурую тину равнодушия и рассеянности. Здесь не Мидгард, у каждого обитателя девяти миров хватает забот, и едва ли хмурый взгляд нарушительницы границ способствует расспросам и откровенности. «Не знаю», — бросает Лив в ответ на осторожный вопрос Лиод о том, скучает ли она по дому. Порой ей снится родной город: устремлённые в небо шпили небоскрёбов, шорох шин такси об асфальт, гул метро и потоки людей на улицах. Иногда в толпе Лив видит знакомые лица: сосредоточенное и испуганное — матери, сердитое — отца. Папа вечно был ею недоволен: всё, что она делала, оказывалось неправильным. — У, девка родилась, — буркнул он, как только Лив появилась на свет. Одним этим она не заслужила его расположения, и впоследствии их общение сводилось к кратким рубленым фразам, пустым формальностям. Мать Лив не замечала, её задачей было угодить мужу любой ценой, лишь бы не видеть мрачного взгляда главы семьи из-под нахмуренных бровей. Лив угождать не хотела, а потому, достигнув совершеннолетия, исчезла из жизни родителей. Едва ли они сильно горевали. Она-то уж точно нет, да и времени на глупости и сожаления не оставалось: заказы начали сыпаться один за другим, и Лив в погоне за выгодой и приключениями отправлялась то на один материк, то на другой. На первую жаловаться не приходилось, вторые отыскивали ее сами. Кто же знал, что последняя экспедиция за редким артефактом обернётся знакомством с миром Одина. Всё случилось слишком быстро: как в калейдоскопе перед Лив промелькнули Асгард, Льёсальвхейм, Ётунхейм… И вот теперь, когда у них появилось время для отдыха, вопрос Лиод обрушился на Лив со всей тяжестью удара раскалённого молота по наковальне. Скучает ли она по прошлому? Ей не приходило в голову ни пестовать свои обиды, ни пристально рассматривать каждое дорогое сердцу воспоминание, предварительно счистив с него временной налёт и заботливо обложив ватой, а после снова опускать назад в мешочек и отправлять в омут разума. Возможно, потому Лив и стала археологом — находить чужие секреты, бережно отряхивая их от пыли веков, оказалось куда интересней, чем копаться в собственном прошлом, таком тусклом и невыразительном. — Госпоже грустно? Андвари. Он передвигается почти неслышно, словно камышовый кот, и Лив смеётся про себя: вот будет потеха, узнай гордый цверг с кем она его сравнивает. Но у Андвари и правда есть кошачьи повадки: помимо бесшумности он вкрадчив и терпелив, как хищник, что подолгу караулит свою добычу в засаде. И глаза у него серо-синие, похожие на глаза болотной рыси, которую Лив довелось как-то увидеть в Египте. — Поделитесь со мной своими печалями, госпожа, — мягко продолжает Андвари, — нести груз забот вдвоём легче, чем в одиночку. Губы трогает невольная улыбка. Деликатности цвергу не занимать, его ненавязчивое внимание и участие согревают Лив сильнее пламени очага. Рыжие языки лижут сухие брёвна, и в гуляющих по стенам отсветах при желании можно разглядеть очертания собственного будущего. — Я думала о Мидгарде, — признаётся Лив и пододвигается ближе к Андвари. — Госпожа хочет туда вернуться? — голос цверга звучит почти ровно, и Лив скорее угадывает, чем слышит, лёгкую нотку напряжения. — Нет, — она качает головой, — не теперь. Андвари молчит. Взгляд его обращён к огню, в неверном свете пламени серо-синие глаза кажутся почти чёрными. — А ты бы хотел…— Лив осекается.— Посмотреть мой мир? — Если госпоже будет угодно, — отвечает он без промедления, — но, боюсь, мне не будут там рады. Моя внешность слишком специфична для мидгардцев, едва ли они сумеют меня принять. — О, у нас хватает чудиков, взять хотя бы хиппи или панков, — чуть было не срывается у неё с языка, но Лив вовремя спохватывается. Андвари — не чудик, и никогда им не был. Он дорог её сердцу, и если судьбе так угодно, она останется в Асгарде. В отличие от Лив Андвари есть что терять, здесь его друзья и мастерская. А что оставила позади сама Лив? Одни зыбучие пески. — Мне угодно быть рядом с тобой, — она несмело кладёт голову на острое плечо цверга, — если позволишь. — Желание госпожи для меня закон, — слова падают градинами в ночную прохладу, справиться с которой не под силу хилому огню. Лив зябко ежится, плотней прижимаясь к камзолу возлюбленного. Так странно обрести собственное счастье здесь, в чужом для неё мире. И всё же сейчас Лив чувствует себя на своём месте. Словно и не было предыдущих лет в Мидгарде, недовольных взглядов родителей и пустых глазниц расхищенных могил. Её собственное прошлое подёргивается ряской забвения. Андвари нежно касается лица Лив рукой в перчатке. Сквозь ткань ощущается холод стали. — Побудь со мной, — просит Лив, подаваясь навстречу, — не уходи. И Андвари беспрекословно её слушается: расстёгивает камзол, сорочку, брюки, мягко освобождает валькирию от меховой накидки и тонкого платья. Лив ложится на узкую лавку, испытывая приятное томление. — Моя госпожа, — шепчет Андвари, и добавляет чуть слышно, — Лив… Имя ласкает слух. Лив закрывает глаза, обнимает возлюбленного. Впервые она чувствует, что вернулась домой.