Марево над Даригаром

      Руки Ривая сухие, жилистые. Как и полагается закостенелому вояке. Он уже не молод — пятый десяток дышит в затылок, и каждый шаг разносится хрустом в измученных костях. Он отслужил 25 лет, а солдату в этот срок дают вольную. Ривай мечтал о гражданке. Хотелось скорее вернуться в родной Вернон, навестить пожилую мать и достроить, наконец, обещанную ей веранду.       Когда до отставки оставался едва ли месяц, он начал видеть один и тот же сон: как на гроб опускается флаг и молодого бойца в оглушительной тишине несут его боевые товарищи. Самих похорон Ривай не помнил — только влажное чавканье сырой земли под берцами, задушенные рыдания чужой матери и собственное сердце, болезненно-гулко бившееся о ноющие рёбра. От этого сна раскалывалась голова. Ривай неизменно подрывался в холодном поту и под пытливым взглядом Христа с затертого креста над соседней койкой утирал непрошенные слёзы. В койке шуршал холщовой простынью товарищ.       Риваю бы снять с себя колом стоящий от казарменного пота форменный бушлат. Но он никак не мог.       Накануне дембеля командование перебросило весь батальон в Афганистан.

***

      Южнее Лашкардаха, даже ночью здесь нечем дышать. Повсюду летал горячий песок и пылил по бездорожью шипованными покрышками хамви. Лагерь в нескольких милях. Старый автобатчик из «вьетнамовцев» с испещрённым морщинами лицом по левую его сторону в тридцатый круг заводил одну и ту же постылую песню, чьих слов он до конца не знал. Вчерашним днём было принято распоряжение: сменить дислокацию на север к Даригару и ожидать транспортировки новобранцев.       — Голодранцев, — заливисто хохотал помятый мужик, выворачивая потертый руль, отчего тяжеловесный броневик слегка заносило. — Мрут как мухи, а что толку? Зуб даю, в первом же бою все полягут, — и снова принимался вполголоса бормотать незамысловатый мотив. Ривай не слушал.       Ещё в ноябре, чудом выкарабкавшись из африджского пепла, он заприметил на колене широченный шов и клок поседевших у виска волос. За эту седину его прозвали Белым Ухом, слышать на которое он уже почти не мог, как не мог и наступать на правую ногу. Военврач уговаривал его уйти в отставку — колено буквально собирали по кускам, и теперь до конца жизни ему придётся пить спазмолитики. Ривай был непреклонен. Умирать на гражданке иссохшим калекой ему претило. Лучше сгинуть на поле боя, пока он ещё может принести стране хоть какую-то пользу. Уже в начале марта батальон мчал по гористой пустыне навстречу Даригару.       К вечеру доставили новичков. Совсем кровь с молоком. На лощёных лицах ни страха, ни осознания происходящего — едва трак остановился, из него рванул врассыпную шебутной молодняк. С приветственными церемониями не разворачивались: вскользь провели перекличку, на ней же за нарушение устава отвесили в наказание сорок отжиманий и распустили всех до отбоя.

***

      На второй же день шайка бестолочей из тех, кто был позабористее, отыскали в кущерях моджахедский снаряд. Шарахнули его, особо не задумываясь — всего в двухстах ярдах от лагеря. Больше всего не свезло броневику и накренившейся пожухлой фисташке: взрывом к чёртовой матери вынесло стёкла, дерево и вовсе завалилось, сухая облупившаяся кора молниеносно вспыхнула. Тушить пожар заставили зачинщиков. Несколько часов без малейшей возможности на передышку десяток лбов мотало вверх-вниз: они бегали с вёдрами по склонам Даригара до Халсоры и таскали воду кто сколько сможет унести. Измученное дерево долго тлело и дымилось, пока ночным ливнем не прибило жар внутри. На месте взрыва остался выгоревший пятачок с едва живым полынным частоколом, верблюжьей колючкой и поваленной навзничь фисташкой.       Виновники сплошь оказались шпингалетами: лет двадцать отроду. Восемь нашкодивших щенков выстроили в ряд и устроили бурную распеканцию. Ривай наблюдал издалека: его давно уже не вдохновляло участие ни в цветущей дедовщине, ни в головомойках, но пробегающие очередной круг сопляки самую малость скрашивали пожирающую скуку афганской пустыни. Набедокуривших обязали бежать, пока с ног не начнут валиться. Упавшим объявлялась амнистия. Стимулом служило обещание командования: дневного пайка лишаются все, кроме того, кто рухнет последним. И баловни бежали. Ривай насчитал двадцать кругов по восемьсот ярдов каждый, когда сдался первый. Тучный мальчишка с зализанной назад копной рыжих волос распластался посреди полигона, раскинув по сторонам руки, и истекал пóтом, жадно глотая воздух ртом. Остальные продолжали марафон.       Последним сдался тот, на кого он, откровенно говоря, ставил меньше всего: высокий пацан с необычайно длинными для армии паклями и переливающимися озорством глазами, шкодливость в которых Ривай различал безошибочно, остановился лишь в ту секунду, когда чуть ли не замертво свалился его длинновязый товарищ с конской рожей. Он уперся ладонями в колени, выгнутая спина вздыбливалась при каждом глубоком вздохе, но выражение лица не обременялось и каплей раскаяния.       Следующим днём исполинским трудом вырванный паёк мальчишка разделил на всех виноватых.       Ривая забавлял этот шебутной сорванец.

***

      Ещё через неделю Ривая угораздило угодить на ночное дежурство. Пришлось подменять нерадивого сержанта: некоторое время назад тот умудрился вонзить в руку нож. Сделано это было непреднамеренно по чистой случайности или же по злому умыслу, лишь бы не протирать штаны в богом забытой пещаной пустоши, сказать наверняка никто не мог, но рана бедолаги загноилась, и он рисковал схлопотать сепсис, а потому был экстренно отправлен в Пактию — для реабилитации. Его участь свалилась на утомлённые плечи Аккермана. Отбой огласили в десять, и уже через полчаса в тишине, прерываемой лишь завываниями резвящегося среди скалистых пиков ветра, он думал о том, как бы поскорее настало утро. Развлечение Ривай нашёл в счёте пролетающих в бесцветном от витающей пыли небе беркутов и курении одну за одной сигарет.       Высиживая на еловом брусе под одной из палаток во время очередного обхода, он умиротворённо пускал в прохладный воздух безмятежные кольца дыма. Слух хыцнуло юление палаточного брезента. Ривай живо затушил сигарету о подошву, затаился и прислушался: из палатки доносился невнятный бубнёж вперемешку с крамольными смешками и чьими-то робкими уговорами никуда не ходить. Вышли трое. В неярком свете лагерного фонаря Ривай различил несколько силуэтов, и в двух из них узнал недавних проказников: напоминавшего лошадь пацана и привлёкшего его внимание патлатого паршивца. Третьего новобранца с растрёпанной ото сна блондинистой копной Ривай видел чуть ли не впервые. Товарищи его явно разбудили и едва ли не против его же воли вытащили на свежий воздух в одной лишь только майке и наскоро затянутых берцах.       — Эрен, что ты удумал? Нам от командования так влетит! — мальчишка причитал. Укрытым в тени палатки Риваю было сподручно наблюдать за развернувшейся проказой. Отсюда ему было хорошо видно, как у блондинчика мелко подрагивают руки.       — Успокойся! Всё обойдётся, спорим на крекеры?       — А если не обойдётся?       — Тогда забёрешь и джем. Пошли, иначе всё пропустим.       Юнец меньжевался. Он по очереди водил головой в обе стороны, видимо, переводя взгляд с одного друга на второго. Первый молчал. Второй никак не унимался.       — Если поторопимся, то успеем, пока нас не хватились.       — Скажи, куда мы хотя бы?       — Вниз к Халсоре. Я слышал, как лейтенант рассказывал, что на днях ходил пострелять к реке. Якобы берега после дождей размыло, и туда теперь на водопой джейраны спускаются.       Беспокойный голос паскудника искрился. Кажется, белобрысый салабон его Эреном назвал. А Ривай имени с переклички не запомнил. Мальчишка вибрировал от собственной заполошности и предвкушения, и нерешительность товарища начинала его порядком раздражать.       — Да не будь ты тряпкой. Упустить такой шанс из-за того, что ты струсил жалкого наказания? Что они нам сделают, а, Армин? Что? Круги заставят наматывать? Отберут паёк? Мы без трёх минут покойники, нам нечего терять. Давай, втопили, пока обход не начался. Капитан пострашнее наряда будет…       Голоса растворялись, уносимые шустрыми шагами. А капитан всё сидел, притаившись за палаткой. Сидел, и чувствовал, как по спине тяжёлыми каплями стекает ледяной пот.

***

      Ночью ему снился знакомый гроб и тоскливая процессия. Несли всё того же молодого бойца под габардином густо усыпанного звёздами флага. Рыдала чья-то мать. Ожесточённо лупил в землю проливной дождь. За его стеной было сложно что-то различить. Но Ривай отчего-то был уверен, что в гробу никого нет. На мгновение показалось, что нечто мертвенно-холодное коснулось его глухого уха.       Промелькнули шкодливые глаза, и сквозь рокот ливня он различил заунывный шёпот.       — Я три минуты как покойник.

***

      Знойное солнце над Афганистаном нещадно палило днём. Апрельские ночи же были ещё холодными. Лагерь затянулся. Две недели назад они должны были отбыть в Мирхейль, но явился разведчик с донесением, что ОКСВ на подходе к Хосту, и придётся задержаться здесь дольше, чтобы не быть настигнутыми с тыла. Непомерно долго тянулось третье число. Столкновение могло произойти со дня на день. Ривай не мог спать.       С самого отбоя он слонялся меж занесённых пылью палаток, прихрамывая на одну ногу, теребил помятый портсигар. Последняя сигарета беспорядочно билась об алюминиевые стенки, и это слегка успокаивало. Когда бродить кругами ему наскучило, он выдумал уйти за двести ярдов, где среди усохших сорняков и порослей полыни валялся укрытый сажей ствол рухнувшей фисташки на обгорелом пятаке. Там его никто не трогал, и он мог часами рассматривать блёклые звёзды на опожаренном пыльном небе.       Он небрежно уселся на ствол и вытянул больную ногу — натруженное за день колено молило об отдыхе, и его скулёж Риваю казался невыносимым. В кромешной темноте южной ночи чиркнула зажигалка и брызнули робкие искры. Ривай хотел прикурить, но вздрогнул и выронил сигарету в сырой песок, оборачиваясь на треск веток где-то за спиной. По пояс зарытый в верблюжьей колючке за ним стоял Эрен.       — Темнота — друг молодёжи? — хмыкнул Ривай и неловко наклонился за сигаретой, не сгибая ноги́. Деревянными пальцами он слепо пошарил в песке и отрыл-таки успевшую напитаться влагой сигарету.       — Никак нет, капитан Аккерман.       — Вольно, шкет. Разворот на сто восемьдесят и марш в палатку.       Паршивец ослушался. Он продолжал стоять, как в наваждении наблюдая за Риваем — тот педантично промакивал залузганным платком сигарету в надежде, что её ещё можно будет подпалить. Риваю его нахальство не нравилось.       — Вздумал ослушаться приказа?       — Вы сами дали вольную, капитан, — в тусклом свете звёзд мелькнула шаловливая зелень юношеского взора. Эрен скалился в ухмылке.       — И то верно.       Зато нравился мальчишка. Он пригляделся к нему ещё в ту пору, когда рванул снаряд и повалил несчастное дерево. Эрен необъяснимо влёк его. Он казался будто одичалым, и с тем одновременно на редкость притягательным. И они находились так — в неловкой тишине, уставленные взглядами друг в друга долгие десять минут, пока от напряжения и который день нестихающей мигрени у Ривая не заболели глаза. Но с равнины подул не успевший остыть ветер. Кажется, он забрал с собой часть аккермановской боли: взгляд прояснился от его мягких прикосновений. Вместе с ветром пришёл таинственный трепет и мелкая дрожь наэлектризованного пространства. На почерневшую почву между ними пролилось горячее марево.       — Присядь.       Ривай сдвинулся фута на полтора в сторону и призывно похлопал по стволу. Пробравшись через рабатку полыни, мальчишка осторожно уселся на едва тёплое дерево. Их колени неосторожно соприкоснулись. Ривай ногу убирать не стал. Как не стал и Эрен. Красивое у него имя. Такое же диковинное, как и он сам. Странно, что оно не вшилось в подкорке с первой секунды их знакомства. Зато Ривай отчётливо запомнил влажный блеск его глаз и каплю пота, стекавшую по ровному лбу после сорока отжиманий. Во всей шобле салабонов в память врезался лишь этот щенок с несуразной причёской. Паршивец заправлял за ухо выбившуюся прядь волос.       — Почему рвёшься поскорее голову сложить? — небрежно бросил Ривай. Меж двух пальцев он зажимал всё ещё влажную сигарету.       — Не понимаю вашего вопроса, сэр.       Он закатил глаза. Повисла гробовая тишина, которую никто из них не порывался прервать. На ветру колыхалась полынь. Ривай ясно заметил, как почти у самых их ног просеменила полёвка. Мышь юркнула в заросли, как только поняла, что она тут не одна. Это Аккермана изрядно повеселило, и он криво изогнул губы в угловатой усмешке. Эрен наблюдал за ним вблизи своими огромными зелёными глазами и неясно отчего улыбался. Одному богу известно, что творится в его тормошливой голове. Ривай вернул ему заинтересованный взгляд.       Он действительно был ещё мальчишкой. Ему точно не было и двадцати. Он шалопутничал с товарищами, рассказывая несуразные анекдоты, за ужином громче всех подхватывал песню, от которой уже свербило в висках, и постоянно выбрасывал нечто такое непредсказуемо бестолковое, от чего весь батальон вставал на уши. В нём как нечто само собой разумеющееся читалась юношеская простецкость и интерес ко всему, что его окружало. И вместе с тем было видно, что он смиренно ждал смерти. Как его занесло на передовую в это глухое место ветхозаветной пыли и рассекающего кожу раскалённого песка оставалось загадкой. Он носил звание специалиста, о чём Риваю говорил герб на погонах, вышел ростом, был хорош собой и разительно выделялся на фоне халтурщиков, с которыми сюда прибыл. Аккермана прошибло проникновенным чувством необъяснимого беспокойства. Волоски на коротко остриженном затылке встали дыбом не то от ветра, свистнувшего с новой силой, не то от переживаний. Ривай поёжился, и тут же бессознательно повернулся к мальчишке, словно заволновался, а не замёрз ли тот тоже. Эрен сидел почти неподвижно, сложив ладони друг к другу между своих колен, всем своим видом напоминая Аккерману какую-то библейскую фреску. Весь этот месяц Ривай неустанно присматривался к паршивцу издалека, будто изучая того на элемент непредсказуемой опасности, непроходимой безалаберности или загадочного очарования. И весь этот месяц Эрен неустанно подтверждал все риваевские опасения.       Они просидели бок о бок час. Может и два, но никто из них счёт времени не вёл — самим нутром ощущая неведомое чувство безопасности в компании друг друга, им это было и не нужно. Хватало и того, что они могли вот так, колено к колену, сидеть, созерцая размеренно плывущие по мерклому небу безучастные ко всему звёзды, и безмолвно выворачивать души один другого.       За далёкой скалой в синеватой дымке зарделся горизонт.       — Могу я предложить вам гранат? — объятый улыбкой голос вонзился в утреннюю тишь. Зелёное и шаловливое уставилось Риваю прямо в лицо. Он недоверчиво изогнул бровь. Чужая рука нырнула в тактическую сумку на поясе.       В ладонь Риваю упал тяжёлый фрукт. Ярко-бордовый, таких он не видел уже очень давно: с сухой воронкой и малость подбитым и оттого потемневшим бочком. Ривай на пробу пару раз его подбросил и надавил сверху пальцами. На армейские брюки фонтаном брызнул терпкий сок. В ту же секунду сверху лёг платок. Вьюнош беззастенчиво расхохотался: видеть, как капитан оттирает гранатовые капли, было для него одновременно ново и уморительно. И его смех оказался чертовски заразительным.       Гранат они поделили на двоих. Сочная мякоть лопалась чуть ли не в самих руках. Окрасившиеся в алый губы мальчишки от влаги казались зацелованными. Такие яркие и мягкие, он несколько раз на его глазах умудрился стиснуть нижнюю зубами, обрывая лоскутки огрубевшей от обжигающих ветров кожи. Захотелось закурить. Но сперва Ривай предложил сигарету Эрену.       — Я не курю.       — А пробовал?       — Нет.       — А хотел бы?       Зелёное вновь столкнулось со стальным. Они глазели друг на друга секунд тридцать — мальчишка выдерживал испытывающий взгляд, отвечая таким же практически на равных. В глазах застыл вызов: сможешь заставить? Сигарета была последней. Достать ещё одну пачку даже самого дешёвого покура в этой глуши едва ли возможно. Пришлось бы ждать продовольственный грузовик, который вряд ли будет направлен сюда в ближайшее время. Ривай был готов на многое, лишь бы раскурить одну на двоих с мальчишкой. Даже если та и была последней. Грешным делом он подумывал надавить на него, или, того грубее, отдать приказ, но терпеливо выжидал, ощущая, что в этой битве он решительно проигрывает. Навстречу его взгляду скользнула ладонь с двумя протянутыми пальцами.       Победно ухмыляясь, мужчина сунул между них сигарету и закопошился по карманам. Зажигалка была где-то здесь, оставалось вспомнить, в какой именно он её сунул. Эрен язвительно напомнил, что зажигалка никуда и не убиралась — лежала всё это время у больной риваевской ноги и остывала под порывами утреннего сивера. В сумраке снова брызнули искры, затрепетал огонёк, подносимый к лицу. В его неярком свете поблёскивали сосредоточенные глаза, пока робкое пламя не погасло. Ривай методично чиркнул колёсиком ещё раз и прикрыл своей ладонью огонь от ветра. Жар столкнулся с сигаретой, но разгораться она не торопилась. Тогда Аккерман принялся назидательно объяснять паршивцу, что вдыхать нужно сразу же, тогда огонь перекинется на запечатанный табак и начнётся тление. У Эрена никак не выходило.       — Балда, — бросил Ривай и ловко умыкнул сигарету из мальчишеских рук. Он зажал её губами, поднося к ней трепыхавшийся огонёк, и глубоко затянулся. Бумага на кончике живо чернела, и разносился по воздуху табачный шлейф. — Держи.       Эрен попытался затянуться, как показывал Ривай. На первый раз он закашлялся и чуть было не выронил сигарету. На глазах проступили слёзы, но от помощи он отказался — вытянул руку с выставленным одним пальцем вперёд, словно попросил секунду на передышку, надрывно кашлянул снова и тут же затянулся второй раз, поднимая на Аккермана горделивый взгляд из-под опущенных ресниц. Выкусил?       Вышло лучше, чем до этого. В голову ударил никотин, она стала очень тяжёлой, и от этого захотелось закрыть глаза. Мальчишка прислушивался к ощущению странного холодка на кончиках пальцев. Третьей затяжки не последовало. Эрен только начал вдыхать, как тление напоролось на мокрую бумагу и тут же из неё выпал комочек отсыревшего табака. Сигарета погасла.       — Для первого раза достаточно, — в голосе Ривая зазвучали нотки уважения. Он отнял сигарету, от которой оставалось немногим больше половины, из его рук. Тот сидел молча. Сигарета легла в портсигар. — Нужно возвращаться. Уже рассвет.       Из-за поворота горного серпантина в пятистах ярдах разлился свет фар.

***

      Всё стихло. В клубах пыли и дыма было непонятно кто жив, а кто нет. Повсюду валялись неразорвавшиеся снаряды и было страшно идти. Звенело в полуглухом ухе, нестерпимо ныло колено. Он практически не мог дышать — пуля прошла навылет, но абсолютно точно задето лёгкое. Пропитавшаяся кровью спецовка горячей тряпкой липла к груди. Почему разведчики не донесли о приближении вражеского конвоя, как им удалось подобраться так близко — ничто из этого сейчас не имело значения. Было необходимо срочно добраться туда, где окажут помощь. В теле растекалось порабощающее желание лечь и закрыть глаза, слабость и ещё немного удивление от того, как им двоим удалось добраться до лагеря и поднять тревогу, пока не стало слишком поздно.       Среди беспорядочно разбросанных тел он высматривал длинные волосы, зелёные глаза, тонкие запястья — хоть что-то, что могло бы отличить его от сотен людей в одинаковой военной форме. Он не находил. И вместе с тем не знал, радоваться ли ему, что мальчишка успел спастись и скрыться, или продолжать разрываться от первородного ужаса, что наткнётся на его бездыханное тело. Среди пламени и выстрелов было тяжело уследить даже за самим собой. С первым гулом разорвавшегося снаряда паршивец нырнул в поднявшийся столб огня и пыли, и очень скоро Ривай утерял его из виду. В голову лез набивший оскомину затёртый крест над кроватью сослуживца и пытливый взор из-под тернового венца, и Ривай молился. Молился, чтобы при оглашении списка погибших не прозвучало знакомое имя. Единственное, которое он успел запомнить.       Сверху раздался оглушительный рокот. Над пепелищем снижался вертолёт.

***

      Брошенная на половине сигарета болтыхалась в измятом портсигаре. Казавшаяся бесконечной война завершилась, но уже без Ривая — он ушёл в отставку, едва военврач сообщил, что тот идёт на поправку, и если будет соблюдать все назначенные ему предписания, через пару лет даже сможет нормально задышать. Он даже бросил курить, но лучше ему не стало. Ривай задыхался. Он задыхался, вчитываясь в строки письма, пришедшего ему этим утром.       «… 20 февраля 1989 обнаружен мёртвым…»       На закрытую крышку опустился флаг. Гроб подняли вшестером.       Измученная мать, точно посеревшая от горя, рухнула на колени. Раздался истошный вой.       Ривай наблюдал за процессией, и отчётливо ощущал, как гибельно колотится его сердце.       В действительности оказалось неправильным лишь одно: на похоронах Эрена издевательски светило ослепительное солнце.       Ривай стиснул недокуренную сигарету в зубах.