Мандраж

Мне казалось, что я лучше буду чувствовать себя, если я выкину все чувства человека.

Нужные слова всë никак не хотят покинуть глотку. Они точно не идеальная пара, они точно не подходят друг другу, а крайняя точка совместного будущего настолько близка, что нет смысла пытаться её перенести. Ра'с знает, что умрёт до бархатной коробочки с золотым кольцом, даже до первого искреннего признания в любви, и от каждой секунды всё больше противно. Крэйн либо слишком наивен, либо слишком жаден, потому что нет причин оставаться рядом с главой тайного общества, кроме заоблачных мечтаний и неограниченного капитала. Анри Дюкард должен пересилить себя и с неприсущей человеческой натуре жестокостью разорвать обречëнные отношения. — Я могу в субботу. В конце концов, Крэйну не нравится Анри Дюкард. Крэйну нравится трахаться с террористом, получать жесты внимания от убийцы, нравится целоваться с законченным психопатом, ему нравится образ, который можно психиатрически понять, ясный и изящный, злой и отравляющий. Ра'с знает, что будет в отеле. На руках снова останется неприятное ощущение приближающегося слома трахеи, на утро Джонатан найдёт у своих ног букет дурно пахнущих роз. Записка: обязательно краткая, с вычурными буквами пустого слова «прости». Так поступил бы глава мафии, маньяк одиночка, но Ра'с тоже почему-то продолжает срываться на хрупкой шее лепестками вдумчиво-ярких синяков. Джонатану даже не нравятся розы. Но Ра'су нравится Джонатан. Совесть просто не позволит бросить под пухлые узлы вен уставших ступней букет из синих маков. Что угодно, но только не кошмары должны посещать хрупкую черепную коробочку. Красные розы никогда не окажутся в голове ужасом и тревогой, они останутся в мусорке невысказанной ненавистью и обидой. Крэйн вырвет записку из пошлых бутонов, с больным трепетом поместит образец почерка в нагрудный карман, втопчет кровавые жилки менее совершенной формы жизни в мусор, куда-то между полным презервативом и жвачкой с кофеином, и уйдёт, простив всё в момент шага за порог. Ра'с знает, что Джонатана обижают цветы. Вульгарные веники — это для женщин, это может очаровать только юных блондинок, а он взрослый доктор наук. Но не мужчина. Ра'с привык драться с мужчинами, побеждать мужчин, но Джонатан точно не то, что хочется ударить, но точно не женское. Странное переходное состояние, не поддающиеся осмыслению своей внеземной природой. — Ты меня не любишь? Голос нарушает согласную тишину. Шепот, оттененный хрипом, кажется раздражающим до головной боли. Не любишь сейчас, в будущем, или никогда не любил? Стройный план бронирования комнаты в отеле рушится так стремительно и нелепо. Анри знает, что придётся отказаться от деловой встречи, от работы над планом, знает, что каждая слабость стоит ему не времени, а жизни, но почему-то остаëтся. Почему-то не может перенести трещин на хрупкой душевной организации. А когда бледному хрусталю придëтся разбиться, Ра'са уже не будет. Но сейчас он так неприятно жив, так неприятно хочет сползти Джонатану в ноги и вымаливать прощение за режущий щëки эмоциональный холод. Гораздо проще извиниться, чем стараться все исправить. — Как будто ты меня не знаешь. Конечно, не знает. Анри сам знает Крэйна настолько, что не знает его вовсе. Обилие информации о теле не даёт ни черта о душе. Как будто за Джонатаном ничего и нет, кроме острого ума и податливой кожи, ничего, кроме постоянно недовольного голоса и эпидемиологически опасных глаз, разъедающих лëгкие в чëрную слякоть. Крэйн кривится так неестественно, что сводит скулы. Сводит словно сам мозг, от фальши и презрения к объекту невообразимого обожания. Это даже не неправильная игра, это как играть на фортепиано в четыре руки, когда две касаются клавиш, а другие держат крышку, закрывая прямо по фалангам. Чего Джонатан хочет этим добиться? Тепла? Он явно не по адресу, глупо искать тепла в черных хлопьях старого пепла. Любви? Любовь — это коллективная работа, а он хочет быть любимым и ничего больше. Очки сползают на нос так смешно и нелепо. Ра'с почти прокусывает себе губу, почти проедает свой мозг ненужным состраданием, но не встаёт с места, не утешает и не показывает любви. Он как никогда близок к тому, чтобы закончить эту браваду. Уже не на берегу, но в штормящем море, но чёрт возьми, закончить. — Я люблю тебя. — Ещё один маршрут, чтобы провести глупого доктора по ложному пути. Главное сделать глаза настолько жалобными, чтобы он поверил. Анри даже не врёт. Не врёт в тысячах разных, противоположных друг другу вариаций этих глупых слов. Не врёт, правда, только себе, но какая разница? Джонатану проще ото лжи, чем от правды. О, правда бы звучала иначе. Правда бы звучала не признанием в любви, а эпитафией. Крэйн никак не реагирует на прикосновение холодных пальцев. Даже не дрожит, проглатывает ненависть и агрессию, терпит поцелуи в висок. Он, наверное, не любит. Так было бы гораздо проще, совсем не больно, если ему нравится в этом аду, Боже, он мог просто сказать. Мокрые следы на висках, пальцы на пальцах, Дюкард отдал бы всё, чтобы в небесного цвета глазах отражалась спокойная Европа, а не гниющий, горящий, погибающий Готэм. Но Джонатана всë устраивает, и Ра'с кусает уставшие губы, напоминая о цене родины. Напоминает, что никто Крэйна в этом аду спасать не будет, что он сам за себя, а деньги, власть и отпечатки любви синяками на бедре — это так временно, что не стоит привыкать. Слюна остаëтся на шее неизлечимым следом раны, Анри поднимает глаза к окну, бэт-сигнал разливает свет на бесконечные звёздные просторы. Между небом и красивой радужкой много общего: как бэт-сигнал затмевает небо, так слëзы затмевают прекрасные глаза Джонатана. Но решительно ничего с этим сделать нельзя. Ему так не нравится Бэтмен, что он готов игнорировать факт его сотворения. Джонатан не знает личности мстителя, Джонатан доверчиво тянется к плоской груди, к уродливому пиджаку, он прижимается к Ра'су не как любовник, а как пленница к рыцарю, потому что желание выжить — это не любовь. Потому что Ра'с дарит не теплоту в сердце, а кровавое торжество победы над драконом. Над летучей мышкой. Джонатан ещё верит, что Лига сильнее, чем слабоумие и отвага. И, наверное, с Ра'сом что-то не так. Не как с человеком, но как с титулом, который Джонатан наделяет божественными чертами. В мире без Бога существовать так бессмысленно, что пальцы, до алой зари писавшие формулы токсина, в поисках божественного прощения тянутся к тяжёлому ремню. Нейтрализовать страх может только похоть, убить сомнения может только пожар. Холодное спокойствие под испачканными стëклами вызывает только дрожь, но никак не возбуждение. Кровь не приливает к месту, где от отчаяния елозят когтистые ручки Пугала, кровь обливает сердце, кровь бьëт по вискам, кровь закипает в горле, отнимая возможность говорить. — Я тебя люблю. — Анри зачем-то это повторяет. Отводит от своих бëдер запястья, проходится языком по каждой вене на сгибе ладони и предплечья. Сосуды синие, как маки, синие, как горе, синие, как спокойствие под фон дрожащего желудка. Ничего не чувствовать было бы проще, ни о чём не думать было бы легче, просто перенести бренное тело в мир идей. Если Джонатану так нравится идея властелина, то Ра'с должен умереть, оставив глупые недостатки телу, и ублажить молодой ум идеалом. Но это нелепо, нереалистично и ненормально. Идея умирает вместе с телом, а если не умирает, то над ней теряется контроль. А Ра'с согласен на что угодно, кроме потери контроля над блестящим умом и блëклым телом. Но если мысли о смерти, любви и высоком предназначении всё ещё пробивают голову пулями, Анри знает, чей палец гладит курок. *** Последнее слово неприятно щиплет язык. Джонатан не пьёт джин без ничего, ему обязательно нужен коктейль, ему обязательно нужно заглушить смолистый спирт шартрезом и лаймом, чтобы получилось отвратительно горько, только не чисто. Вдох. Ра'с наполняет рюмку, непрочно стоящую на тумбе, лондонским джином. Проливает капли мимо, смотрит куда угодно, только не в стекло, смотрит на закрытые глаза, слегка косые рëбра, спутанные волосы, бледнеющие укусы на тонких бëдрах, на сон, который почему-то спокоен. Выдох. На месте Крэйна Анри бы так не спал. Если бы вообще спал, конечно. Так спокойно и умиротворëнно, как будто не вытворял до этого все самые грязные вещи, которые только можно представить, не истерил от страха после глотка алкоголя, не задыхался, умоляя его придушить, видимо, для того, чтобы не увидеть конца света. Ра'с помнит как хотелось спросить нелепое «а если бы Готэм действительно пал, тебе хватило бы смелости убить себя?», как закатывались широкие тëмные окружности зрачков под самый горизонт век, как хрипел тонкий голос, как вместо Готэма он чуть не убил лучшее существо, вырожденное этим ужасающим городом-матерью. Если бы адамово яблоко разорвало Джонатану насмерть глотку, если бы человечество действительно погибло на первых двух экземплярах, наверное, мир был бы лучше. Но убить его просто не поднимется рука. Он достоин жизни больше, чем редкие праведники Готэма. Просто потому что он — это он. Потому что такой ум не найти среди добродетельных, потому что хороший мозг прекрасен и в радости и в горести, и в целой черепной коробке, и на фоне рваного пальто. И, наверное, Джонатан спокойно спит лишь от того, что рука на шее представляется ему средством освобождения тяжëлого возбуждения, а не тем, что может его убить. Дюкард делает глоток джина, рюмка выскальзывает из пальцев, в голову через язык заползает склизкая мысль, что это, наверное, не любовь, а попытка избавиться от боли. Это короткая боль, которая заглушает большую. Анри ведь даже не нравится пить, он предпочитает что-то тяжелее и воздушнее, галлюциногены и транквилизаторы, а Джонатан... А Джонатан это не тяжёлый наркотик, это алкоголь, слегка утрирующий реальность. И вроде бы он таким не был. Учëные во всем мире одинаковые, многие циничны, многие тëмны, но ведь не настолько грязны в поведении. Словно разведëнные ноги, утрированно громкие стоны, неконтролируемые слëзы, мольбы и отчаянные крики, волосы, остающиеся на подушке, словно это всё не естественно, словно это реакция на спрос, который Анри не может в себе определить. Это то, что нравится психопатам — немое обожание и сексуализированное страдание, красные губы, которым всё равно на клятвы любви, красные губы, умоляющие взять. И Ра'с бы соврал, если бы не признал, что это привлекательно. Но это не та роль, которая должна быть у Джонатана. Это не идеальный злодей, знающий психологию послушного человеческого стада, это другой тип, это ошибка. Рабочие отношения не должны быть любовными, миссию по очищению мира от разврата не должен прерывать секс. Почти не Дедал, ещё не до конца соблазнитель — странное переходное состояние Пугала, которое Дюкарду не по силам разрешить. Крэйн останется в мире, съедающем ум, останется с навыками, съедающими душу. Крэйн останется на диафильме страшного содержания тëплым пятном блеска, сияющим смыслом. Среди черноты, ненависти, предательства, он будет красотой, силуэтом, дарующим жизнь. Только никто не залезет в сознание Анри Дюкарда, никто не сможет понять важность хрупкой фигуры, отражающейся в уставших бесцветных глазницах. Джонатан сам не понимает своей ценности, он знает только цену, так гордо высокую, но так смешно завышенную, что это его дешевит. Тëплые руки гладят царапины на спине, у Джонатана всë — тёплое, особенно дыхание, с которого сходят пары спирта. Объятия остаются в настоящем, Анри не знает, что будет завтра, не хочет прорабатывать план, ему достаточно притворного счастья на испачканных силиконом простынях, ему достаточно молчания, потому что любит его Крэйн или нет — не имеет никакого значения в мире, где слово любовь лишено смысла. *** — Ты спал с ним? — Брюс фыркает прямо в стакан терпкого олд фешена. Брюс смотрит на Крэйна с таким недовольством, с которым Ра'с смотрел на бэт-сигнал. — Он же старый. Джонатан опрокидывает очередную рюмку джина. Так пить, оказывается, эффективнее — с коктейлей не уносит разум, коктейли лишь портят мерзкий вкус можжевельника, застывающий в ноздрях неприятным единением с природой. Старый? Крэйн мог бы напомнить о том, что двадцать лет — это одно поколение, что Брюс у этого старого учился, что если бы не патологическое желание Анри стыдливо сдохнуть, он бы затащил Ра'са в Нидерланды ради никчëмной бумажки, подтверждающей не то, чтобы любовь, но право на наследство. — Спал? — Джонатан скалит зубы, по которым стекают голубые капли. — Это ты спал со своими моделями. А я гулял по пропасти. Брюс поднимает глаза, ему плевать на метафоры, они с Ра'сом почти одинаковы, они даже отель выбирают один и тот же, но разные комнаты. Но Брюс ещё живой, а Ра'с — это тень, которая падает на белоснежную кровать, тень, которая мешает нормально жить, тень, которая не исчезнет, пока солнце горит. Идеи бессмертны, но Джонатан предпочёл бы тело наделённое этой идеей, чем банальную летучую мышь, похотливо взирающую на скромный костюм. — Тогда пойдëм в номер. — Брюс звенит ключами. Он молод, богат, амбициозен и добр. И глуп. — Погуляем по пропасти. Его рука не ляжет на шею как орудие убийства, его зубы не оставят отпечатков, болезненно приятных, он не оставит после себя горячую дыру в сердце, похожую на пулевое ранение. Брюс не наполнит жизнь смыслом, не подарит новой роли, его так устраивает секс, что он даже не спрашивает про любовь, он не клянëтся, он развлекается. Они с Ра'сом похожи, наверное, только в двух вещах. В богатстве, и в том, что Крэйн может обвести каждого из них вокруг пальца.