Северное сияние в его глазах

Ветер свистел за окном, покачивая ветви деревьев. На улице светило солнце, что не сказать о душе человека, стоящего у окна и хмуро глядящего куда-то вдаль. Светлые волосы невеселыми кудрями подрагивали вместе с самим их владельцем. Слезы опять рвались из глаз Рафаила. Когда Архангельск узнал о бомбардировках, тот немедленно примчался в Мурманск и забрал его к себе. Знал конечно, что не спасет Ромашку от этого зла, но хотя бы поможет, хотя бы будет с ним рядом, успокоит, прижмет к себе и будет утешать пока Рома плачет от боли. А потом обработает все раны и будет читать книжку о далеких странах, добиваясь слабой улыбки Мурманска. Но 18 июня 1942 года... Рома резко начал кричать от боли, когда Рафаил понял, что очередная бомбежка началась. Он обнял сына, легонько покачивая. Но боль не утихала. Все предыдущие раны, разрывы и ожоги открылись и начали кровоточить сквозь бинты. Кровь хлынула из ушей и носа. Мурманск выпал из хватки Архангельска, упал на пол и свернулся калачиком от боли. Рафаил и не знал, что делать - такой сильной боли он еще не видел... Почувствовав соль на губах он прижал руки к лицу, на секунду замер и резко вытер лицо. Отрезвляющий вкус слез заставил его быть решительней. Архангельск встал и ринулся за бинтами, в один момент он вернулся и взял сына за руку. Другой рукой он уже разматывал бинт. Расжав их руки, тот принялся за перевязку... Но он катастрофически не успевал. Все новые и новые повреждения появлялись на будто бы ледяной коже Мурманска. Когда весь запас бинтов закончился, Рафаил приложил холодную руку ко лбу Ромашки, переместил ее на волосы, тихонько поглаживая и перебирая черные пряди. Когда все закончилось и Архангельск взглянул на свое маленькое счастье, то подумал, что сам термин - "счастье" не для него придумали, не для него... А ведь когда ясная улыбка вместе со сверкающими северным льдом глазами загорались на лице Ромашки, Рафаил чувствовал такое приятное тепло, какое и никакому южному городу и не снилось. Вернувшись в реальность он ужаснулся, почувствовав, как глаза защипало, предвещая новую волну горя. Мурманск потеряв сознание, лежал в луже крови, в которой вместе с ним сидел его отец. Скрепя сердцем Архангельск заставлял себя двигаться - ради сына, ради этих изумительных, искрящихся любовью глазок, в которых пламенел свет северного сияния, отражающегося на волнах морской воды, ради детской улыбки, ради звонкого и чистого смеха, он должен что-то делать! Острожно приподняв Рому он перенес его на кровать... С тех пор его мальчик в сознание не приходил... Пока в один из дней у него не пропал пульс... Этот день Рафаил не помнит... Его как оглушили и придавили чем-то тяжелым... Было очень очень больно... Больнее чем, когда из-за Петербурга ушли под лед все его планы, мечты... Сейчас же из под ног ушла вся жизнь. Какой же он был наивный, еще тогда, в XVIII веке, думая, что это была его самая большая потеря! Сейчас же Архангельск желал все потерять... Все... Кроме его Ромы... Его сына... Которому еще и полувека не было... В тот ничем не примечательный день Рафаил стоял у окна, тихо плача. Он старался лишний раз не вспоминать Р...рому... Его сына... Уже мертвого сына... И вообще ни о чем не думать... Но не получалось! От досады на себя он ударил кулаком по стене, а потом и прижался лбом о холодное стекло и светлые пряди, шторками, отгородили его от всего остального мира... Чувствовал, что таким же холодным становится его сердце, если оно еще осталось у него, если не разорвалось от горя, если бы оно остановилось, также... Также как у его Ромашки, чтобы они снова были вместе..! Рафаил громко всхлипывает. Собравшись с силами он выдыхает и заходит в комнату, где укрытый одеялом лежал... А впрочем Архангельск не хотел видеть эту картину снова, поэтому зажмурился и наугад прошел вглубь комнаты, стремясь взять лежащую на столе стопку книг. Но проходя мимо кровати не получается сдержаться и тот распахивает глаза стремясь взглянуть на Рому лишь секунду, но то, что он видит... И книги валяться у него из рук с грохом приземляясь ему на пальцы ног. Рафаил на это и внимания не обращает, а лишь смотрит... смотрит... смотрит... в одну точку... Мурманск приоткрыл глаза. Рома все еще ходит на костылях и весь умотан бинтами. Рома все еще вздрагивает от любого громкого звука. Рома все еще плачет по ночам из-за кошмаров. Но... Рома живой! Точнее он медленно оживает... Потихоньку вливается в поток... Ма-алюсенькими шажочками... Но каждый такой шаг был сделан с огромной помощью Рафаила. Может даже иногда без шажочков, Архангельск просто тащил восстановление Мурманска на себе. На неопределенное время восстановления Ромы, он твердо задвинул все свои проблемы и врагов подальше. И если его спросить, когда он в последний раз плохо задумывался о Ленинграде, то тот, пожалуй, и не вспомнит. Ведь все о чем он думает - это маленький мальчик растопляющей все льды улыбкой, черно-белыми как ночь и луна волосами. И... все еще пустыми глазами. Но за счет Архангельска, который всеми силами смешит сына, загораются в них крохотные искорки радости, которые, в будущем, Рафаил превратит в прекрасное северное сияние... Как и было до войны... И так будет всегда