Волжский гамбит

      Ткани предсказуемы в своём естестве, так же как и люди. Стоит лишь раскрыть содержимое и глядишь, а перед тобой: примитивный, но богатый шёлк; гладкий атлас, но вопреки хрупкий и сыпучий; и мягкий, но привередливый в уходе батист. Разные материалы стоит подбирать тщательно, чтобы они взаимно дополняли друг друга и не извращали всеобщую картину. И всё же, некоторые материалы могут уйти в далеко забытое прошлое, оставаясь старомодными.       Модистки — талантливые дамы, разбирающиеся в своём деле. Мастерицы искусны в моде, что позволяет им диктовать правила, заправляя обществом: от большой буржуазии до девушек родом из низшего сословия. Все, кто следит за новинками, устраиваются в очереди, лишь удостоиться чести и узреть чудо, сотворённое модистками. Но ни одной из них, сколь бы умелой каждая ни была, не под силу превратить горбатую старуху в юную деву, а замарашку в красавицу. La Marchande de Modes— не чудотворцы, но, кажется, некоторые забывают об этом, браня за то, что и так невозможно. Они — настоящие ведьмы, что следуют тёмной тенью, шепча чёткие указания на ухо. А ведь дурочки верят, да так, что рёбра ломаются от сдавливающего талию корсета.       — Эта шляпка вовсе не походит на ту, которая у госпожи де Труа, — говорит мадам с платьем, расшитым узорами гвоздик и с никак не складывающуюся в сочетании с красной накидкой, украшенной бахромой. — И чего все вас так нахваливают? Вы ведь даже простую шляпку сшить не можете.       Она сравнивает себя с госпожой де Труа, да только той нет и двадцати лет, когда мадам давно уже за сорок пять. Надо быть эта женщина считает её, Арлекино, феей-крестной, что способна сменить облик по велению волшебной палочки. Но терпение заставляет Арлекино промолчать, не сказать язвительного. Ей не изменить черт лица мадам, не вернуть былого обоняния молодости и, к глубочайшему разочарованию, Арлекино не одарит эту женщину чувством вкуса. Мадам, как дешёвый плис, что сгодится только для домашней одежды. Женщина уподобляется бархату, и как бы ни скрыть эту дешевизну позолотой, она всё равно, что купить себе право выглядеть безнаказанно нелепой.       — Я разочарована в вас.       Произносит мадам так, словно её слова и вправду толику значимые, будь она лезвием гильотины, глубоко вонзаясь в шейные позвонки Арлекино. Но нет, голову мадам ей не отсечёт: пускай мнит себя важной. И, возможно, Арлекино потеряла бы всех своих клиенток, но аристократки, дочери и жёны богатых господ, в конце концов, сама герцогиня благоволят ей. А эту мадам видит едва ли впервые.              Дверной колокольчик оглушает пискливый голос мадам, делая её слова мельче пудры на лице, рассеиваясь в воздухе крупицами. Дверь открывается, заставляя вошедшего положить тяжести, придерживая проход. Из-под рулонов полотен скрывается знакомое лицо: Аякс — помощник того самого торговца из гильдии, Панталоне, что продает Арлекино ткани. Не часто удается встретиться с Панталоне лицом к лицу. Он слишком погружён в дела цеха и, подобно дятлу, стучит по деревянной коре длинным клювом, нащупывает почву в поисках наживы.       Мальчишка вручает Арлекино завёрнутые рулоны, раскладывает их на стол: с края находится помпадур, заткнанный светящимися гирляндами узорами, которые при свете кажутся вышитыми золотом, достойным лишь придворных дам. Левее — альпака, что вынудила Арлекино потратить треть своего жалования, оттого — приготовленная особенно для герцогини. И, конечно, муслин различных оттенков: начиная цветом нежной гортензии, что возжелала сохранить себя для невинных дебютанток из Англии, заканчивая ярким фуксином — предназначаясь кокетливым лореткам. Святая Катерина в очередной раз покровительствует Арлекино, преподнося эти чудные дары для её изделий.       — Спасибо, Аякс, передавай месье мою искреннюю благодарность и наилучшие пожелания. — Арлекино любуется тканями, не отрывает своего взгляда.       — Обязательно передам! — Веснушчатое лицо выражает лучистую улыбку до ушей, и мальчишка простодушно смотрит на неё как ничего не повидавшее дитя.       Ещё не прозвавшись модисткой, чьи кости не хранили в памяти каждую переплетенную нитку, образовываясь в облачённую кожу текстиль, Арлекино не создавала устои, завещая дамам снискание своих полотен. Тогда плечи не ощущали теплоту башкирской шали, а внутренности не сжимались от туго завязанного корсета. Губы не познали вкуса крепкого табака, а руки не постигли стежка. Но помнится: с ней был кто-то, очень важный. Этот человек бегал вместе с ней по парижским улочкам, ребячился, громко смеясь. Он следовал за ней по пятам, обхватывал скользким хвостом конечности, обездвиживая. И держался рядом, когда Арлекино изготовила первую шляпку, обрамленную немного нелепыми рюшами. «Кто-то» не затерялся в кромках памяти Арлекино, отзываясь в сердце трёхкрышечными часами, чья заводная головка уже давно проржавела.       Не успела Арлекино оглянуться, а от мальчишки след простыл. Так же как и мимо проходящее, но отдающее теплом воспоминание.       — Вы, должно быть, забыли, что я всё ещё здесь, не так ли?       Конечно забыла, уж слишком мадам была тихой, увы, до этого момента.       — Ну что Вы, я лишь думала о том, что… — Арлекино осторожно останавливается и цепляет пальцами шляпку мадам. — Как насчёт того, чтобы выбрать менее броский оттенок, мадам?       — Да как вы смеете?! — Лицо женщины настолько покраснело, что, кажется, сливается с цветом её накидки. — Думаете, мне этот цвет не к лицу? — спрашивает мадам почти что вереща.       Пусть у мадам и нет чувства стиля, но всё не настолько безнадёжно, как кажется на первый взгляд. Сначала, Арлекино избавилась бы от ярко-красных оттенков в гардеробе, подчеркивающих изъяны на её уже немолодом лице и заменила их на более благородные цвета. Нефритовый, сапфировый или же бордовый — эти расцветки подчеркнут статный образ мадам. Кроме того, цветочные узоры больше подходят молодым и невинным мадемуазель, а мадам стоит перейти на нечто сдержанное, что под покровом грамотно подобранного наряда сковывает жилистость её кожи. Затем, Арлекино бы, всё же, пренебрегла обилием украшений. Достаточно подобрать изысканное, изящное, но всего-лишь одно украшение нежели десятки, под тяжестью которых голова тут же развалится. Хотя, эта женщина столь непреклонна в своей правоте, что Арлекино думает: убеждать её — понапрасну.       — Возможно, вы не столь искусны, сколь о вас отзываются. Я ухожу.       Женщина резко разворачивается и гулко захлопывает дверь. Раздражение сменяется облегчением, заставляя Арлекино глубоко вздохнуть. Она даже хотела помочь, научить стилю неотёсанную женщину, но нет, — мадам ушла. Ну и скатертью дорога.       Арлекино подходит к рабочему столу, что накопил в себе весь беспорядок: хлам клоков ткани, растрёпанных кружев и затерянных иголок. Среди скомканных бумаг и лоскутов она находит сжатое вдвое письмо, на котором сургучная печать уже раскрошилась пополам. Почерк выведен неаккуратно, неряшливыми и беглыми движениями руки. Коротко и лаконично, в письме говорится: «Приглашение на банкет». Арлекино думает, что на такое важное мероприятие стоит одеться поприличнее.

***

      Арлекино теряется. Теряется в приглушенном свете свечей, в броском декоре ярко-красного цвета и в хрустальной люстре, что вот-вот упадет на её голову, впиваясь в кожу светящимися осколками. Она отбрасывающей тенью садится за свободный столик, оглядывается, и, конечно, на неё никто не обращает внимания: звонкий смех распространяется среди темных стен, запах табака въедается в кожу, а шелест атласных тканей заглушает слух. Арлекино замечает как в тёмном углу, возле лестницы, одна мадам, что была так порядочна при свете дня, поднимает пышные юбки, крепко цепляется бёдрами, не желая отпускать одного месье. Видимо, порядочность рукой сняло, раз уж не хватило терпимости уединиться в покоях. Недалеко, за столом сидят трое мужчин, кажется, явно значительные в светских кругах. А на столе, окружённым мужчинами, сидит куртизанка.       Куртизанка сидит неподвижно, лицо не выражает эмоций, будь оно выгравировано бездушным, холодным мрамором. Мужчины откровенно пялятся, и вожделенные взгляды помечают её грязным пятном, от которого так трудно отмыться. Их глаза даже не пытаются скрыть намерений: каждый из них смотрит на куртизанку с превосходством, с желанием подчинить себе. Да вот только, она — Фурина де Фонтейн. Куртизанка обладает особым шармом, который заставляет мужчин хотеть её настолько сильно, что они готовы позволить этой женщине разорить всё своё состояние. Ежели спросишь любого из мужчин согласится ли он обладать Фуриной де Фонтейн, но впоследствии быть убитым — услышишь безоговорочное да.       Фурина кокетничает с одним, — маршалом, по совместительству, главным ценителем оперы, и заводит руки ему за шею. Взгляд больших глаз невольно манит, смотрит так невинно, что, кажется, неосознанно соблазняет. Вот оно, он попал в капкан: улыбается, глядит завороженно, не отрывая взгляда от её губ, глаз. Тот, кто попал в её сети, не сможет сбежать: куртизанка заставит мужчину жаждать её ещё больше, ещё страстнее. До тех пор, пока тот до одури не будет срывать кожу от желания познать её тело. Да только ей хорошо известно: только это ему и нужно. А куртизанку ничего не будет держать рядом с мужчиной, оттого — молча уйдёт.       Другие мужчины громко смеются, явно наслаждаясь зрелищем: один из них тянется к подолу её платья, позволяя больше дозволенного, но куртизанка ничего не предпринимает, лишь льнёт ближе к маршалу, что крепко сжимает её талию. Она изящно подбирает виноградину и подносит к его губам: мужчина настолько растерян, что не может даже отвернуться, отвести взгляд.       Фурина замечает её.       Окольцовывает, сжимает скользким хвостом, не давая возможности убежать. И как куртизанка может быть невинной? Только глупцы поверят в это, но Арлекино видит: надменные глаза, что светятся озорным огоньком, Фурина упивается каждым брошенным пошлостью взглядом. Присасывает и как червь пожирает каждый устремлённый взор с немереным удовольствием: глядит сверху-вниз, лукаво ухмыляясь. Руки блуждают по мундиру, пылко шепчет речами на ухо, а маршалу остаётся лишь сдаться куртизанке на милость, поднимая белый флаг. И, теперь ведомый лишь ею, маршал надевает невидимую тиару на голову Фурины.       Фурина тянется за пирожным, на пальцах остаётся присыпка, а она облизывает их так сладко, так лакомо, что рассыпается сахарным песком. Лицо пачкается остатками крема, но маршал тут же протягивает платок, чтобы его вытереть. Хотя, Фурине всё равно: слишком уж довольная шалостью, что губы расплываются в улыбке. Воздух застревает в горле Арлекино, цепочка висящая часами сдавливает шею туже петли, заставляя почти задохнуться. Маршал притягивает Фурину ближе, накручивает на пальцы светлые пряди, что подобны кружевам. Фурина то знает: его голова уже отсечена острым лезвием, покоясь на полу.       И осознание заставляет ноги крепко сжаться, позволить улыбке коснуться лица Арлекино: Фурина смотрит на неё, но никак не на маршала.