Нирвана

Сколько прошлого может помнить в мельчайших подробностях детский, ещё не окрепший мозг под таким настойчивым и смутным давлением со стороны, вроде как казалось, самых близких людей – родителей? Количество пролитых слёз лишь по одной единственной причине, которую она сама не могла понять, остаётся следами на её раскрасневшемся и припухшем личике. Разве взрослые не должны принимать их детей такими, какие они есть со всеми изъянами и ошибками? Вот только Тога родилась “другой”, никогда и не вписываясь в общественные рамки даже в мире полном удивительных людей и их причуд. Человеческая “нормальность” является для неё ненормальным явлением; даже спустя множество тщетных попыток, включающих в себя силу воли, дисциплину и скучнейшие уроки по воспитанию, её крохотные ладошки оказывались в крови того, кого она считала “милым”. Её счастье выражается лишь в боли других, а сердце трепещет от одного вида масляно-кровавой картины у её ног. Невозможно переключить сознание на что-либо вокруг кроме медленно растекающейся жидкости на полу, невозможно удержаться, чтобы не шагнуть по холодному деревянному полу босыми ножками и почувствовать это ускользающее тепло промеж растопыренных пальчиков. Жалко эту кису, очень жалко, настолько что становится страшно от мелькнувшей мысли, что её могут увидеть прямо здесь, что будут смотреть этим презрительным взглядом, перед которым она становилась будто совершенно обнажённой на переполненной улице. Скрываться Тога научилась совсем недавно, а все свои забвенные маленькие приключения в поисках своего “счастья” она рассказывала по секрету лишь плюшевому медведю на краю своей кровати очень поздно ночью, чтобы их интимные беседы никому не было слышно. Она любила быть счастливой в своих рамках нормальности, даже если это вызывает негодование у взрослых и приступы истерики у других детей на детской площадке, что некоторые не могут сдержать судорогу в теле, плачь и рвотные позывы. Некое отдалённое чувство удовольствия в устрашении уже давно заселилось в плоской грудной клетке под мягкой и опрятной тканью нежно-бежевого платьица. Оно опьяняет. Холод подкрадывается под кожу, когда эти слова звучат почти рядом. Из-за проточной воды с крана на одном запустелом переулке она не услышала звука шагов. Мягкие медово-солнечные глаза встречаются со взглядом напротив. Тоге всегда был неприятно то выражение лица её родителей, когда они начинали ругаться по самой глупой вещи – они не давали ей быть счастливой. Так почему же сейчас её сердце не улавливает ни единого сигнала на резкое отторжение и самооборону своей идентичности? — Ой, подожди, у тебя ладоши в крови, давай помогу отмыть. — Контраст пронзает душу: холодный поток воды морозит кожу, но в тоже время чужие пальцы так упорно трут засохшие пятна крови, будто обжигают. — Вот так, теперь ты совсем чистенькая! — Почему ты не убегаешь? — Самый обычный вопрос в её мире кажется для девочки напротив таким странным, что самой Тоге становится неуютно. Она же миленькая. Молчание режет по ушам, лишь сердцебиение в висках своим стуком, да затяжное дыхание спасают от оглушающего звона. Ладони, что неряшливым движением пару раз провелись по бёдрам, задирая кружевной подол чуть выше тонких и бледных коленей, снова мокнут. — Так разве не странно видеть у девочки кровавые пятна на руках? — Совсем нет! А вдруг ты поранилась и тебе нужна помощь? А я как раз здесь, чтобы помочь! “Помощь” всегда оставалась для Тоги чем-то отдалённым, к чему она не могла прикоснуться, как бы сильно не стремилась угодить всем и поддаться в браконьерские сети чужого мира. Одного её желания было просто недостаточно, чтобы быть. Протянутая рука, казалось, никогда и не притронется к её ладони, она перестала бежать вслед за ней, поедая свою душу по маленьким кусочкам, что падали кровавыми разводами вслед. Но это странное ощущение, которое сейчас она не может унять под забившимся сердцем, преследует словно тень, хотя мрачнее её комнаты ничего и не было. Очако Урарака – то назойливое видение – смущает своим присутствием в её крохотной головке, что почти дымиться от многочисленных мыслей. Она стоит совсем рядом, но ещё ближе оказываются её пропитанные теплом пальцы, так по-детски неосторожно проникая под пелену девственной невинности. Как ребёнок может вызывать подобный сумбур реакций в теле, что сочится нестерпимым желанием и зудом. Теперь Химико чувствует то, что только видела своими глазками на экране телевизора, когда мужчина шепчет женщине в губы слова: «Я хочу стать с тобой единым целым». Разделять с кем-либо одно тело, быть настолько близко к кому-то, чтобы сливаться в одного человека, разделяя при этом все чувства, ощущения и эмоции, стало для маленькой девочки новым смыслом прятаться. Но Тога не могла прятаться от пронзительных глаз Урараки, как бы сильно не хотела, как бы не стремилась отвести взгляд, пока они снова сидят под яблоней на мягком покрывале. Просто не получается. Просто не хочется ускользать прохладными чешуйками с пригретых рук. Просто не хочется скрывать своё нутро, точно не после того как её “счастье” приняли. Ладошки Очако крепко держат её собственные и каждый момент этого воспоминания трепетно бережётся в сознании. На ободранных коленках выступают капли крови, которые вскоре оказываются на мягких губах; они не похожи ни на какие другие, что Тога успела попробовать за уже одиннадцать лет своей крохотной жизни. Сладкий вкус остаётся на языке. Вроде как, это называется поцелуем. А ещё, вроде как, они взрослеют слишком быстро. Жажда становится всё сильнее, а Очако не сопротивляется. Она никогда и не стала бы сопротивляться, продолжая говорить, что счастлива видеть эту улыбку на лице Химико, и если ей нужно больше, она отдаст всё. Очако никогда не отказывает. Очако всегда оказывается рядом, когда это необходимо. Очако дарит лучи надежды и счастья. Очако любит обниматься и держаться за руки. Очако красивая под лунным светом на их ночёвках. Очако выглядит мило, наклеивая пластыри на осторожные и мелкие порезы на предплечьях. Они становятся глубже. Иногда у девушки возникает ощущение, словно она снова тонет. Глаза так щиплет от пресной воды, обонятельные рецепторы неприятно покалывают от неё же, но она терпит всё, чтобы увидеть как с низу блики света отражаются от шероховатой поверхности наполненной ванны. Кажется, всё вокруг становится немного мутным. Пульсация быстрого ритма сердца отдаёт в виски, а воздуха в трещащих по швам лёгких перестаёт хватать. Неприятная тянущая боль схватывается сразу к переносице, сосуды плохо выдерживают нагрузку и рвуться. Капли красной жидкости пачкают её мокрые пальцы, оставляя разводы из-за смешивания с водой. Ванна не такая глубокая, как океан или хотя бы речка, но может уместить в себе одного человека. Они могут поместиться там вдвоём. Очако выглядит изнурённой и бледной, под большими всегда чистыми карими глазами прояснились синеватые пятна, её тяжёлое дыхание глухо отражается от плоских стен ванной комнаты, она хочет попросить остановиться. Белоснежные и гладкие бортики оказываются измазаны в багровых разводах от попыток удобнее устроиться на своей казни. Они недоговариваются ни о чём и это первая проблема, создающая брешь сожаления. Очако разрешила делать то, что нужно, а Тоге необходимо быть ею. И какая разница, что будет через минуту, если сейчас важнее всего утолить голод. Второй проблемой является то, с чего всё и началось. Слёзы Тоги бьют выстрелом в ещё не сформированную грудь, дробя как колом хрящи и кости, пронзая нервную паутину сердца, вырывая кровеносные сосуды и сухожилия со спины, от чего сводит ноги. Вены изрезаны крестом, судорога и холод проникают под кожу, тревожа ещё не зачахлые остатки разума. Остановить это слащавое “счастье” нет ни единой возможности. Мучение будет продолжаться, ради чужой дозы дофамина. А Очако всё не может отвести взгляд от убивающей её улыбки, пока этот мир не остановился для них одних.