Your city gave me asthma

I figured out what can move me

(Я понял, что может тронуть меня)

It's trains and hugs, planes and sushi

(Это поезда и объятия, самолеты и суши)

And I'm sorry, but Boris, I'm leaving

(И прости меня, но, Борис, я ухожу)

I'm not good for anyone here

(Я никому здесь не нужен)

Wilbur Soot — I’m Sorry Boris

Внезапно с Кавехом что-то происходит в октябре, когда на город особенно сильно и тревожно обрушаются дожди - что-то странное и непонятное. Он выжимает из себя кровь, как воду из половой тряпки, когда случайно режется ножом, расчесывает шершавые трещинки на тыльной стороне левой руки, много курит, глотая сигарету одну за одной, так, что все вещи в его доме начинают пахнуть жженой бумагой, табаком и скорым раком легких. Кавех запавший и усталый, словно ему в лоб пустили пулю и стреляли при этом в упор с особой жестокостью - в целом ничего нового для тех, кто его знает, а те, кто не знают, смотрят на него и думают о теракте 11 сентября, детском харассменте, революционных движениях в восточной Азии и об Иисусе, распятом на кресте с терновым венком и залитым солоном глазами - лицо Кавеха сплошной триггер ворнинг, от которого хочется рыдать. В бокале на подоконнике чай покрывается пленкой и через несколько дней оседает на немытой поверхности сатурновыми кольцами – Кавех заглядывает в него однажды, чтобы посмотреть, как в застоявшейся черноте дохнет оконная муха, путавшаяся в шторе несколько дней к ряду. Постельное белье не стирано месяц – это гадко, потно и очень ущербно; подушка качует с пола под голову и обратно, иногда Кавеху лень ее поднимать, иногда он думает о том, чтобы не поднимать ее вообще. Он, честно говоря, хочет вжаться телом в матрас, а лицом в подушку, и задохнуться, повернувшись ко всему миру спиной. В пять пополудни падает первый снег и тает на подоконнике – Кавех приподнимается на локтях и смотрит на это, потому что в мире больше не на что смотреть. В его голове пусто, так пусто, словно там взорвалась атомная бомба и выжгла мозг подчистую. Акт самонасилия, как ежедневный просмотр вечерних шоу на федеральных каналах, холодный не разогретый ужин с дальней полки магазина, как почти смерть от асфиксии. Кавех – двуногое бессилие. Он бродит кругами по квартире, когда устает лежать и задумываться о трупном гниении – в квартире пусто и темно, солнце заходит за тучи ближе к раннему вечеру и бултыхается в глубоком нагромождении ворсистого серого неба. Кавех не знает, что с собой делать в плохом смысле всего этого – у него не остается денег на проезд, и провода трамваев с улицы начинаются казаться запутанной сетью ланиакеи. Все в порядке, когда ты чувствуешь себя бездарностью время от времени, не в порядке все становится, когда бездарность в тебе тушит все человеческое. Жизнь тянется на буксире. Кавех садится за чертеж заказчика. Кавех встает. Кавех садится на постель. Возможно, стоит подумать о переезде в другой район, в другой город, в другую страну – поступить так, как поступила его мать десять лет назад – Кавех немного слаб перед этой мыслью, но недостаточно эгоистичен, чтобы сделать такое на самом деле. Мысленно, в своей голове, он уже в противоположной части звездной галактической карты. Живот немного сводит от голода, но в пределах ежедневной нормы, если в ежедневную норму вообще входит голодание. Вот, сейчас – это очень жалко, снег идет, все идет из рук вон плохо, нечего есть, нечем быть – весь дом переливается омертвевшей пылью, секунда две, три – горло сжимает спазм. Кавех физически не может заплакать. Ручка входной двери ноет под натиском железного старого ключа. Кавех поворачивает голову, прекращая играть в гляделки с нависной потолочной чернотой. Хайтам разувается, кидает сумку на входную тумбочку, заносит вместе с собой в квартиру кислый подъездный запах и легкий аромат мятного шампуня для волос. У него в руках немного еды навынос и стиральный порошок. Дышать Хайтамом - как дышать смогом коптящего завода, Хайтам не даёт ничего, кроме астмы. Кавех этому рад.