***
17 ноября 2024 г., 23:09
загадка — кто он:
туманное воспоминание,
преследующий лик
или потерянное объятие?
Одной из первых вещей, узнанных Гарри о магическом мире и, несомненно, самой важной, было его имя — Лорд Волдеморт. Причудливо, странно, волшебно, похоже на титул какого-то аристократа из прошлых веков, и Гарри тогда подумал, какая жалость, что настолько красивое имя принадлежит настолько ужасному человеку — а затем, спустя невыносимо долгое время, выяснилось, что у него есть другое, простое, приземлённое, человеческое, без флёра магии и блеска величия, и от этого лёгкие раздирает смехом. Дворовое кошачье Том, как примитивно, и Гарри швыряет это имя ему в лицо, видя, как он бесится, истекает чёрной желчью, шипит смертоносной змеёй — в абсолютном бессилии, потому что в живых осталось слишком много тех, кто помнит его сиротским мальчишкой с незапоминающимся именем-кличкой. эй, том, иди сюда эй, том, как дела? эй, том, свали-ка отсюда эй, том Теперь с ним так не разговаривают, теперь перед ним падают на колени, склоняют голову и целуют подол мантии, теперь его называют запуганно-уважительным «мой Лорд», теперь он не безродный щенок, и Гарри рвёт на части — такая мощь, такой ум, если бы только его мать осталась жива, если бы только кто-то любил его, если бы только кто-то произносил его имя с трепетной нежностью, то кем бы он стал, величайшим магом тысячелетия, известным учёным или министром, он привёл бы Британию к Золотому Веку, процветанию и развитию, но ничего не случилось и уже не случится, весь его потенциал работает на разрушение, и Гарри страшно. Смерть всего одной женщины создала Волдеморта, жизнь всего всего одной женщины могла предотвратить войну и тысячи смертей — Гарри смотрит в зеркало и гадает, что стало бы с ним, не подсядь Рон к нему в купе. Наверное, он тоже выбрал бы себе другое имя, никому не известное, ни к чему не обязывающее, наверное, он пожал бы Малфою руку и поступил на Слизерин, наверное, он бы отдал Волдеморту философский камень, наверное, он не проткнул бы дневник клыком и позволил Джинни умереть — должно быть дурно от одной мысли, но Гарри не чувствует ничего. Чудовищами не рождаются, чудовищ воспитывают другие чудовища, и из зеркала на него глядят красные глаза — не доброй мамы, бросившейся на смерть за него, не храброго папы, сражающего до последнего, нет, на него глядят глаза его отца, создавшего его, сделавшего его тем, кто он есть, и Гарри захлёбывается истеричным смехом, осознавая, что Волдеморт сыграл и всё ещё играет в его жизни решающую роль, куда большую, чем кто-либо, и разве это не иронично. Разве это не неизбежность, неотвратимая твёрдая рука, лежащая на плече и направляющая, указывающая возможный путь — тот, которым он идти не хочет, но куда его ведут, куда его приглашают, и усталость от бессмысленного сопротивления пригибает к земле. Сколько ещё бороться, сколько ещё отторгать знаки судьбы, магии, вселенной или бога — они с Волдемортом похожи слишком сильно, настолько, что иногда в мимолётном взгляде на стеклянную поверхнось он видит юного Тома Реддла. Может, стоит взять себе это имя, приблизиться к Волдеморту и отдалиться, превратиться в обычного парня, который может вырасти кем угодно, но кто ему позволит, каждый волшебник знает его лицо, газеты печатают тиражи с его колдофото и лживыми статьями, и он устал. Вместе с именем придётся менять лицо — видимо, поэтому в Волдеморте не сохранилась ни единая черта Тома Реддла, и Гарри поправляет чёлку, прикрывая воспалённый шрам, но какой толк, пусть и скрыт, но все знают, что он там, но Гарри чувствует его, и смоченные в воде пальцы зачёсывают волосы назад, обнажая лоб. Зачем прятать то, что всем известно, верно, пустые усилия, и Гарри криво усмехается отражению, уже давно не видя там ни Лили, ни Джеймса. В голове один лишь Волдеморт, чёртов паразит, разрастающаяся раковая опухоль, и лечением является смерть, никаких альтернатив, либо умереть, либо принять, и он балансирует на грани, вот-вот соскользнёт и его разрежет пополам — а Дамблдор игнорирует, закрывается в кабинете и избегает зрительного контакта, словно от него можно отмахнуться, словно всё неважно, словно случившегося перед Рождеством недостаточно, и злоба кипятит кровь до полного испарения, заменяя её чёрной желчью, совсем такой, что в жилах Волдеморта. А ведь после ритуала они действительно делят одну кровь. Что за издевательство, в самом деле, очередной выверт норн, мойр или другой сущности, тыкающей носом друг в друга, и с каждым разом отворачиваться всё труднее, и Гарри задаёт вопрос пустоте — сможет ли он когда-нибудь быть просто Гарри, без величавой тени за спиной, нависающей будущим и прошлым. Бесит. Но что он может изменить, ничего, лишь отсиживаться в стенах замка и ничего не понимать, утопая в загадках и ворохе «что, если», но без ответов, разумеется. Дамблдор банально бегает и отмалчивается, как обычно, Сириус подчиняется общей атмосфере таинственности и почему-то мнению миссис Уизли, и это просто смешно, нелепо, они понятия не имеют, что из себя представляет Волдеморт, но убеждены, что у них есть право утаивать информацию — будто Волдеморт охотится за ними, будто Волдеморту есть до них дело, будто Волдеморт знает их имена, будто Волдеморт глядит на них через их глаза. Нет, нет и множество раз нет, но у Гарри не спрашивают, ему положено кивать и проглатывать всё, что ни дадут, и лицо болит. Пошло бы всё к дьяволу в задницу. Гарри обводит линию шрама кончиками пальцев, ощущая горячую пульсацию, и понимает, что Волдеморт где-то там, живой, во плоти и зените силы, он всегда был там, витал духом или ступал ботинками по земле, но он был — и, пожалуй, будет ещё очень долго. До смерти Гарри точно, ведь, как говорится, человек жив, пока его помнят, а дети являются продолжением родителей. О, это абсолютное безумие, но у Гарри никогда не было реальной родительской фигуры, не нарисованной с чужих слов и собственных фантазий картинки, а Волдеморт — вот он, тот, кто его избрал, тот, кто сделал его знаменитым, тот, кто всегда рядом, и ненормальная улыбка уродливо растягивает рот. Но им подходит, верно, ведь они оба чокнутые, оба никому не нужны, их обоих забьют камнями под счастливые визги и задорный свист, и лишь один способен прикрыть другого, потому что остальным не понять. Газета с новой статьёй Скиттер валяется комом на полу. Совсем скоро, когда Волдеморт наберёт сторонников, когда сбежавшие из Азкабана окрепнут, на первой полосе окажутся строчки про него, такие же лживые и гадкие, приукрашенные и мрачные, и действительно — ну разве это не забавно? Гарри не сдерживает рвущийся смешок и склоняет голову к плечу, разглядывая раковины, и парселтанг сам ложится на язык, но ничего, естественно, не происходит, да и зачем, в Тайной Комнате остались лишь сырость, гниющий гигантский труп и воспоминания, никакого Тома Реддла. Есть ли он вообще хоть где-то, или в Волдеморте не сохранилась и крупица? Или, может, всё это глупость, деление на Волдеморта и Тома Реддла — как розу ни назови, она всё равно останется розой. Какое имя Гарри себе не возьмёт, от себя ему не убежать, как и от Волдеморта. Становится иррационально легче от этого понимания, и краем глаза он замечает мелькнувший позади высокий силуэт — шрам подёргивает как за ниточки, и тело само разворачивается, и он стоит напротив Волдеморта, задумчиво рассмативающего его. Что ж, Дамблдор просчитался, и теперь об их связи известно обоим — наверное, Гарри размышлял чересчур громко или чересчур часто произносил его имя. Причина неважна, важно то, что Волдеморт здесь, в считанных шагах, такой же, как на кладбище, а Гарри совсем другой — взгляд скользит по широкой распахнутой мантии, застёгнутой на все пуговицы рубашке, узким брюкам, босым стопам, и чернота одежды придаёт коже нездоровую потустороннюю бледность. Ну точно демон, поднявшийся из пекла, и произнесение набора букв, выбранного много лет назад — заклинание призыва, проклятье на несчастье, и каждый человек трясётся в ужасе, не думай о нём, не называй его. — Волдеморт. — Гарри Поттер. Приветствие или представление? Волдеморт бесшумно ступает ближе, не источая привычного гнева, а Гарри стоит на месте и не ненавидит. Похоже, изменились оба, новая чёрточка в блокноте одинаковости, и Волдеморт вопросительно вскидывает бровь на его усмешку. Для него, должно быть, всё совсем странно, но объяснять ничего не хочется, и, скорее всего, не требуется, лишь постоять вот так ещё пару минут, и никаких вопросов. — О чём ты думал? — Почему ты спрашиваешь? — Твои мысли были раздражающе насыщенными. Ну, по крайней мере, его сюда привёл не зов сердца или вещий сон. — Что ты мне отец куда больше, чем Джеймс Поттер. Какой бы ответ Волдеморт ни ожидал, но явно не этот, и выражение его лица, расстерянность, потерянность, с оттенками опасения и почти паники, льётся мёдом куда-то на рёбра — заворачивайте в фольгу и отправляйте в духовку. Но долго, к сожалению, изумление не задерживается, Волдеморт адаптируется, анализирует и скалится, довольно щурясь, и его эмоции наслаиваются сверху, переплетаясь в единое целое — Гарри любопытно, что он предпримет теперь, после этого откровения, и что будет делать сам. Азарт, погоня за снитчем и побег от василиска, и тело наполняется жаром, требуя движений, требуя что-то сделать, вот прямо сейчас. Шаг и они дышат в унисон. На самом деле Волдеморт не здесь, всё лишь в голове, но разница несущественна, и Гарри протягивает руку, касаясь твёрдой груди, такой реальной, ткань приятно холодит пальцы, хочется скользнуть выше, дотронуться до кожи и обхватить шею, ощущая пульс. в тебе очень много от отца, гарри, вы с ним очень-очень похожи Сущая правда, верно, Сириус, Гарри настолько походит на отца, что видит его вместо себя, видит его в своём прошлом и будущем — только вот его отец вовсе не Джеймс Поттер. От Джеймса Поттера у него неподдающийся управе беспорядок на голове, талант к квиддичу и фамилия, и как забавно, что всё это можно изменить, волосы остричь и использовать магические средства для укладки, развивал умение летать на метле он сам, от квиддича всегда можно отказаться, а фамилию легко сменить — настолько легко, что соблазнительно. Интересно, как вообще волшебники меняют фамилию, просто представляются иначе или подают документы в Министерство — второй вариант наиболее вероятен и наиболее проблематичен, министерские крысы его на порог не пустят, не то, что будут выполнять свои обязанности. Приди к власти Волдеморт, это не стало бы трудностью — если бы он не сдох в первую же неделю, конечно. Кожу обволакивает сладкая прохлада, унимая жар в голове и перманентный гнев, и дышится свободно, так непривычно, Гарри уже и забыл, как хорошо бывает, и отпускать это чувство не хочется. — Долго будешь меня лапать? — Я ещё не начинал. Брезгливо поморщившись, Волдеморт цепляет его запястье и отдёргивает, отступая назад, будто ему не нравится, но Гарри знает, что это не так, потому что он сам не испытывает ни сотой доли положенной боли, ни призрачного намёка на дискомфорт. Веселье пузырится в груди, Гарри улыбается, поигрывая бровями, и резко сжимает чужую талию, дёргая на себя — выражение полного шока отдельным удовольствием ластится шёлком, и Гарри чувствует себя пьяным, и пьянеет он от близости от Волдеморта. — Наглый мальчишка, отпусти меня. Шипит разъярённой змеёй, приказывает, требует, но он не раб с клеймом, не трусливый ребёнок, и потому усиливает хватку. — Я ведь говорил, что ещё не начинал — всего лишь показываю разницу. Пощёчина весьма болезненная, куда сильнее, чем ожидалось, и он удивлён, что великий и ужасный воспользовался магловским методом, а не любимым вторым Непростительным. Гарри помнит эту боль, разрывающую на части, помнит невыносимую агонию, от которой не спрятаться, к которой не привыкнуть, которую не ослабить, и на миг желание отомстить, унизить вспыхивает ослепительно красным. Или просто он сфокусировался на радужке напротив? Какая разница. Гриффиндорская дурость вытесняет всякий страх, чистый адреналин, всё в стиле Сириуса, и Гарри представляет его реакцию во время чтения письма. В жизни ведь нужно попробовать всё, разве нет, как можно больше, как можно ярче, и что может быть ярче и круче, чем целоваться с Тёмным Лордом — Гарри глубоко вдыхает, зная, что за этим последует, и привстаёт на цыпочки, прижимаясь к тонким губам, размазывая свою кровь, силой вталкивая в рот, давая попробовать на язык, и, Мерлин, слезливый поцелуй с Чжоу не идет ни в какое сравнение. То была пародия, карикатура, корявый набросок с мерзким привкусом, а здесь — здесь бурлит кипяток вместо внутренностей и искрит в мозгу, и Волдеморт застывает статуей, просто позволяя, и боль от впившихся в плечи ногтей почти неощутима, почти приятна. Он точно больной. Волдеморт приходит в себя, отшвыривая его на пол, и сплёвывает под его хриплый смех. Надо же, удивить самого Лорда оказалось нетрудно, всего лишь поцелуй, и он уже теряет равновесие, шумно дышит, раздувая ноздри, вытаскивая палочку и готовясь произнести заклинание. — И как тебе на вкус твоя кровь? — Ничтожный полукровка — — Как и ты. У нас одна кровь, Волдеморт, не забывай, и если тебе противна моя, значит, противна и своя. Палочка дрожит долгие секунды, ярость пенится и разбивается о гордыню, и в конце концов Волдеморт убирает палочку, так ничего не наколдовав, и Гарри готовится к физической атаке — едва ли ему простят подобную дерзость. Плевать, на всё вообще, Гарри поднимается, поправляя очки, и чувствует себя властелином мира, сам не понимая, почему. Почему контакт с этим чудовищем даёт такие эмоции, почему с этим чудовищем он не скован, почему с этим чудовищем он — это он, чистый концентрат, и ответ любовно обнимает за плечи, толкая туда, куда ведёт судьба, к осознанию, принятию того, что они одинаковые, две стороны одного и того же, и путь их не так уж сильно отличается, и, смотря на Волдеморта, Гарри видит собственное будущее, и никакие кофейные гущи, созвездия и стеклянные шары не нужны, Пожиратели Смерти и Отряд Дамблдора, Избранный и Тёмный Лорд, нелюбимый приютский сирота и нелюбимый приёмный сирота, полукровка и полукровка, Слизерин и Гриффиндор, ненависть и ненависть, прошлое и будущее, зелёные и красные глаза, общественное осуждение и всеобщий страх, у Гарри кружится голова. Перед самим собой ведь привторяться глупо. — Прости, я ошибся. — Неужели? Не слова, сплошное шипение, но Гарри прекрасно владеет парселтангом. — Ты не мой отец, ты — это я. Занавес. Волдеморт таращится на него с изумлением, перетекающим в опасение, а затем хохочет, пронзительно-знакомым ледяным высоким смехом, но Гарри больше не боится, Гарри уверенно ступает ближе, и его не отталкивают и вряд ли когда-нибудь оттолкнут. Не теперь, и ему любопытно, о чём Волдеморт думает. — О чём ты думаешь? Широкий оскал разрезает рот, а в глазах набирает градусы терпкое вино. — О том, что ты сошёл с ума, а этого никто не заметил. Шрам теплеет, наполняя череп нежной истомой, и руки взлетают вверх раскрытыми ладонями. — Какая ужасная трагедия. Волдеморт прислоняет свои ладони к его, будто опирается на зеркало. — В самом деле, старик будет весьма опечален, когда до него дойдёт. Жизнь довольно простая штука, если не усложнять, и Гарри задаётся вопросом, зачем прежде накручивал себя, отторгал, стражался, сдирал кожу, ведь можно принять то, что есть, а не гнаться за картиной, написанной кем-то другим, написанной столь многими, что не хватило бы обоих сторон холста на перечисление имён. Быть может, в этом и смысл, чтобы сразить монстра, необходимо стать монстром, необходимо превзойти монстра, и Гарри движется в правильном направлении, и нужно проникнуть глубже, нужно повторить путь Тома Реддла до Волдеморта, нужно стать Волдемортом, и тогда всё станет ясно, и тогда война кончится, и тогда он закончит войну — а друзья помогут ему снова стать Гарри Поттером, когда придёт время. Загляни в бездну, пойми бездну, стань бездной и проглоти её — Гарри облизывает солёные губы, Волдеморт повторяет. — И что ты планируешь делать, другой я? Волдеморт неотрывно смотрит, завороженно и дурманяще, ничего странного, он обожает себя и точно стоит у зеркала часами, изучая тело, и теперь он изучает Гарри, новое отражение себя. Никто никогда не смотрел на него так, и, наверное, так смотрели бы родители, с абсолютным принятием и любовью, и мысли перемешиваются, отдавая полным безумием — Волдеморт одновременно и он сам, и его отец, его создатель, его направляющая рука, но почему-то от этого в паху тяжелеет, а что-то незнакомое, чужое, извращённое просыпается, не предлагая инструкцию с описанием. — Чувствую себя странно. — Тебе не о чём волноваться, дитя моё. — Папочка обо всём позаботится? Усмешка и потемневшие глаза, ему нравится, им нравится, Волдеморт грубо хватает за ворот и прижимает, впиваясь в рот, и Гарри охотно отвечает, забираясь ладонями под рубашку, оглаживая плоский живот и изгиб поясницы, надавливая, теснее-ближе-интемнее, и очки падают с глухим стуком, и одежда так дьявольски мешает, и почему её так много, и почему пуговицы такие мелкие, и почему ремень заедает, и почему человеку нужно дышать. Укусив в шею, Волдеморт толкает к раковине, и Гарри в отместку царапает спину, ловко усаживаясь на край и скрещивая лодыжки, удерживая, словно в этом есть нужда, словно Волдеморт захочет уйти. Невозможно, и укусов больше, сплошные метки, от которых сбивается дыхание и грохочет пульс — Гарри распахивает чёрную рубашку и выворачивается из захвата, тут же пробуя на вкус кожу у ключиц, прикусывая выпирающую косточку под сдавленный стон. Похоже, Волдеморту нравится не только помечать, но и быть помеченным, и Гарри оставляет россыпь засосов, получая в награду пальцы в волосах и прижимающие к макушке губы. Восхитительно, ново и ярко, по-настоящему, почему они раньше к этому не пришли — Гарри расстёгивает чёрные брюки, Волдеморт расстёгивает застиранные джинсы, и это первый раз, но никакого смущения, стыда или неловкости, ведь дрочить естественно, ведь для отца нормально рассказывать сыну о сексе, и пальцы удобно ложатся на член, размазывая смазку, и удовольствие стреляет электричеством по нервам, плавя мозги и кости, и Волдеморт обхватывает ладонью оба члена, издавая потрясающе громкий стон, от которого у Гарри подкосились бы ноги, если бы он стоял. Перед глазами плывёт, но видеть не нужно, ощущения перегружают, выливаются через край, слишком много даже для двоих, Волдеморт цепляется за его плечо, и Гарри поддерживает за талию, не позволяя упасть — или это Волдеморт поддерживает его? Какая, к чёрту, разница, её нет, всё одно, и движения теряют ритм, хаос, порождающий больший хаос, рука совсем мокрая, разрядка совсем близко, а Волдеморт совсем в его голове — Гарри сжимает его шею, заставляя посмотреть на себя, и они кончают, глядя в глаза, застывая в мгновении и не желая идти дальше. Гарри встряхивается, возвращая дыхание в норму, и пялится на испачканную руку, не меняя позы, пока Волдеморт шумно дышит и никак не моргнёт. Бережно взяв чужую кисть, Гарри облизывает пальцы, пробуя на вкус, и Волдеморт вторит, слизывая их сперму с его ладони, и возбуждение накатывает мягкой приливной волной, грозя потопить, утянуть в воронку глубоко-глубоко, откуда подняться будет не так просто, как в этот раз. Кажется, безумие заразно и передаётся через кровь — как хорошо, что кроме них нет никого, психоз на двоих, Гарри улыбается, Волдеморт скалится, и его радужка зелёная, готовая исторгнуть убивающее, и радужка Гарри красная, наполненная кровью погибших. Будущее и прошлое, пожирающая себя змея, бесконечная вечность, идеальный союз — они созданы друг для друга, они созданы друг другом. Гарри больше не одинок. Волдеморт больше не одинок. Пульс бьёт в ладонь, идентичный тому, что стучит в висках, и Гарри кажется, что его сердце в груди напротив, всегда было, и лишь сейчас наконец он чувствует его, наконец жив, упоительное ощущение, которое не хочется терять. Но не страшно, теперь он знает, где его найти, а Волдеморт обязательно придёт, жаждущий повторения, жаждущий избавиться от тишины под рёбрами — они встретятся, даже если ничего не будут делать, вселенная сама сведёт их вместе, как делала всегда, ведь две части целого не должны быть разделены. — До встречи, Волдеморт. — Весьма скорой встречи, Гарри. Гарри дёргается, часто моргая, и рассеяно оглядывает пустой туалет, отнимая онемевшие руки от краёв раковины и протирая сухие глаза. Бросив взгляд на зеркало, он раздражённо приглаживает бардак на голове, абсолютно бесполезное заученное действие, и потирает грудь, остро ощущая тянущую пустоту, словно болезнь перешла из хронической формы в острую, устав ждать лекарства. Надо бы сходить к мадам Помфри и попросить обезболивающее.
