Память Зелёного Ада

Места нет, грудь спирает, а вокруг, казалось бы, бушующий жизнью паддок. Только это всё Михаэлю кажется, на самом деле ничего вовсе нет. Или есть, но он сам того не понимает. Бежит, не разбирая дороги, к груди прижат финский флаг, а в голове только трезвонит «Ты мне обещал, Мика, ты мне обещал». Не сдержал обещание только. Михаэль прекращает бежать, спотыкается и падает, больно ударившись коленями и явно разодрав ладони о горячий асфальт. Флаг выпадает из рук и всё, что Михаэль может увидеть это только белый и чертову голубую линию. Нордический крест безжизненно смотрит на него с земли и Михаэль почти что начинает плакать. Флаг ничего ему не скажет, да и едва ли в нём есть хоть какая-то обособленность. Но Михаэль смотрит и будто ждёт чего-то, да только ничего не слышит. Поднимается с земли, хватает флаг и руки его пекут будто сожжённые. Михаэль понятия не имеет как чувствовал себя Ники Лауда заживо сгорая на Нюрбургринге, но Шумахеру кажется, что он своей, как утверждают окружающие, психосоматикой уже чувствует себя едва не хуже. Перед глазами одна и та же картина каждый день его существования, потому что, Михаэль уверен, тогда на треке Аделаиды в 1995 погибло двое. Только если Михаэль остался существовать, то его ангел действительно стал ангелом и это больно, черт его подери, как же это больно и противно и склизко. Михаэль видит одно и то же каждый раз, когда ложится спать, каждый раз, когда просыпается, каждый раз, когда он просто есть. Тот самый бело-красный болид летящий в стену даже не касаясь колесами земли — Летучий Финн, да? -, красные флаги поднимающиеся в воздух, едва живое тело, которое не может дышать. Доктор, что пытался ему помочь опоздал и Мика погиб на треке. Михаэлю, как и всем остальным, сказали об этом после завершения квалификации и с тех пор сознание Шумахера больше никогда не было живым. Михаэль забывает обо всём разом, вспоминает Сузуку 1990, которую видел ещё даже не будучи в Формуле 1. Помнит как тогда тоже погибло двое. Помнит Проста, которому от силы аварии оторвало голову и на Сузуку пролилась кровь. Помнит абсолютно пустое выражение лица Сенны, помнит как потом оказалось, что Сенна, не выдержав вины, убил себя, став вторым посмертным чемпионом. Михаэль победил в Аделаиде на силе, казалось, ненависти ко всему живому, потому что его ангел живым более не был. Он победил и достал на подиуме из кармана огнеупорок финский флаг, поднимая его в небо. Самому ему в небо хотелось только кричать, кричать, срывая голос, потому что… — Ты не сдержал обещание! Ты обещал, обещал мне что мы сразимся в Формуле 1, ты обещал! Почему ты не сдержал обещание?! Михаэль кричал слишком сильно, слишком сильно рыдал и, кажется, видел в дверном проеме своего брата, который не решался зайти. Да и не важно это, потому что в тот вечер он сорвал голос от своих криков, но даже хрипя почти слышимо продолжал повторять одно и то же, рыдая и смотря куда-то в небо. «Почему ты не сдержал обещание?». Михаэль смотрел на звёзды и слезы предательски продолжали обжигать лицо, без возможности успокоится или сделать хоть что-то вообще. Оставалось только плакать и плакать и плакать без остановки, потому что ничего другого не получалось совсем. Кажется, где-то посреди дней между Аделаидой и похоронами он упал без сознания от слишком сильной паники, мозг просто вырубил его, чтобы тот перестал приносить себе вред хотя бы на секунду. А потом были похороны и Михаэль чувствовал себя так, будто его сейчас вырвет. Финский флаг, накинутый на гроб и одинокий шлем, стоящий сверху. Михаэль смотрел на шлем и раз за разом вспоминал вообще всё, что он помнил про Мику, всё, начиная от далёкого 1983. Михаэль понятия не имеет как до этого дошло, но его попросили нести гроб. Шумахер шёл, чувствуя тяжесть на плече и отказывался осознавать, что внутри лежит бездыханное тело его ангела, посеревшее и остывшее. На похоронах Михаэль не плакал, только стоял с самым отсутствующим выражением лица. Его сознание предает его, рисует его ангела и Михаэль плачет, цепляясь руками в воздух. Рыдает, перестает дышать, пытается сказать хоть слово, пытается попросить Мику сказать хоть слово, но тот молчит и Михаэль на долю секунды перестает чувствовать прикосновения Он просит, умоляет чтобы Мика сказал хоть слово, но тот молчит, улыбаясь и нежно гладя его по спине. Михаэль, с ужасом, обнаруживает что не помнит его голоса. Лицо размыто, мелькает на периферии сознания. Тут, там, постоянно блондинистые волосы, постоянно что-то похожее на то, что Михаэль видел. Его разум с той треклятой Аделаиды постоянно находится в состоянии граничащем с панической атакой. О нём переживают, ему говорят сходить к психологу, а лучше сразу к психиатру, потому что это не здоровое поведение. Михаэль знает, он даже хотел послушать, но каждый раз на периферии мелькает слишком знакомый блонд и Шумахер, почти плача, бежит незнамо куда. Но каждый раз не может догнать. Каждый раз видит знакомую макушку и она просто теряется среди толпы, как бы сильно Михаэль не старался, как бы быстро не бежал. Хотя, может он не хочет догонять. Потому что если бы догнал, то это оказался бы кто-то другой. Потому что Михаэль не хочет понимать, что Мики нет. Ему легче думать, что он просто не может его догнать. Как и всегда, правда ведь? 1996 начался с того, что директор Феррари, которого он едва то знал пока что, обнял его. Как оказалось, состояние Михаэля на похоронах было настолько ужасно, что лицо его было прямо как лицо Сенны за день до того как тот покончил с жизнью. Михаэль почти даже не отреагировал, только улыбнулся и сказал, что жизнь идёт вперед, тогда он просто не успел отойти от произошедшего. Тот факт, что Шумахер нагло врал, пришлось оставить где-то за кадром. Прекрасно ведь понимал, что сам он никогда не вернётся к нормальному, да и улыбался он тоже вообще не искренне. Его напарник, Жан Алези, ничего ему не говорил. Михаэль был этому почти рад, потому что ему успели выгрызть утопающий в скорби мозг вообще все. Прошло несколько месяцев, прежде чем однажды Алези не вывалил на него историю о том, как сам потерял «любовь всей своей жизни», «своего Герхарда» на этих треклятых гонках. Когда Михаэль хотел уточнить, что он то хотя бы не возлюбленного потерял и ему должно быть легче, то слова застряли посреди горла. Шумахер, всё-таки, патологический врун, если врёт даже самому себе. Его ангел. Конечно, конечно Михаэль знал, что люди не могут так скорбеть за другом. Даже за лучшим другом, люди так сильно за друзьями не скорбят. Люди не остаются ранеными на всю жизнь, когда погибает их друг — да, Михаэль? Люди не убивают себя, когда погибает их друг — да, Айртон? Люди не спиваются до смерти, когда погибает их друг — да, Джеймс? Люди не обклеивают свой гараж совместными фотографиями, чтобы навсегда запомнить о своей вине, когда погибает их друг — да, Дидье? Люди живут дальше, но в Формуле 1 нормально не бывает ничего. И все «друзья», погибшие ради великого ничего, никогда просто друзьями не были. Михаэль понял это только тогда, когда оказался в числе выжившей стороны. Сезон проходит в тумане его погибшего сознания. Он проезжает гонку за гонкой, почти забывая о том, что он существует пока сидит в кокпите болида. Жизнь идёт для всех, но сердце Михаэля выжжено финским флагом, аккуратно сложенным в кармане огнеупорок. Он держит его там всегда, постоянно слишком хорошо помня о его присутствии. Команда знает. Но команда молчит. Михаэль им благодарен. Один сезон проходит, другой приходит вместо него. Михаэль остается в том же состоянии. Он врёт, врёт абсолютно всем, говорит что всё нормально, только никто ему не верит и он себе тоже. Никто ему не верит, потому что из его комнаты всё ещё иногда можно услышать плач. Всё ещё можно увидеть как он отсутствующим взгляд таращится в небо, рассматривая звёзды. Михаэль врёт и никто ему уже не верит, потому что правда выплывает сама по себе. Что уж поделать, когда он даже во сне не может перестать бубнить что-то на финском. Хотя на этом языке он знает только одну фразу. Сезоны идут, Михаэль выигрывает чемпионат 1998. Стоит на подиуме в Японии и ощущение, будто не на своём месте. Ощущение, будто он должен стоять ступенькой ниже, а ещё лучше — вовсе не быть на подиуме. Но единственный, кому он с радостью бы отдал сейчас этот чемпионат погиб три года назад. Поэтому Михаэль стоит и искусно играет роль. Будто ему действительно есть дело до вот этого чертова шампанского и до трофеев, и до всего остального. Начинается 1999, только Михаэль всё ещё ментально не покинул 1995. Больше новостей нет, как и обычно. Что новый напарник его не беспокоит, что возможность выиграть 4 чемпионат — вот именно Михаэлю то до этого есть дело? Он это делает, потому что команде надо приносить очки и потому что если он уйдёт из спорта, то точно загнётся от тяжелой депрессии. А так хоть выходит на трек каждое другое воскресенье, к тому же тренер почти что заставляет питаться. Аппетита нет абсолютно, как и желания хоть что-то делать, но Михаэль давно ещё научился всё делать на авто-пилоте, вообще не замечая или разбирая, что там вокруг него происходит. Новый напарник, Эдди, смотрит на него странно. Михаэль на него не смотрит вовсе, только иногда кидает пару слов о нём в пустоту. Пустота, конечно, имеет форму, потому что его галлюцинации стали, кажись, только хуже. Идиотизм да и только. Эдди как-то об этом узнал, только явно не хотел он этого узнавать. Зашёл к Шумахеру в комнату, чтобы сказать что-то, но так и застыл, когда увидел, что Михаэль разговаривает со стеной. Ладно, разговоры с самим собой это нормально, но почему-то Ирвайн сразу понял, что это ничерта не с собой. Ну какой же догадливый, а? — С кем ты разговариваешь? — С Микой. Отстань. — Но ведь… — Проваливай! Эдди только что-то мямлит себе под нос и закрывает дверь. Не остался, значит ничего важного. Михаэль не любит Сильверстоун. Вроде и выигрывал тут, но всё равно каждый раз ощущение, будто не так что-то. А сейчас ещё и кишки все скрутило, как будто что-то очень нехорошее случится и возможно даже с ним самим. Только времени на это обращать внимания особо нет. До того самого момента, пока он внезапно не влетает в стену, потому что тормоза просто отказались работать. Голова моментально очищается даже от подобия мыслей и одновременно, почему-то, всё становится намного хуже. Ему больно? Разобрать он не может, но ощущение, будто сердце у него остановилось. Он, конечно, понятия не имеет как это ощущается, но есть некоторые подозрения, что именно вот так. А, о чём он там?.. *** Солнце светит. Прямо в глаза, кстати. Михаэль резко вдыхает, поднимая себя на руках и оглядывается по сторонам. В глазах всё размыто, перед собой он ничего не видит кроме не идентифицированных зданий и серого асфальта, похожего на тот, что положен в паддоке. Он тяжело дышит, пытаясь прийти в себя, но не успевает даже начать думать прежде чем слышит чей-то голос. — Всё таки не пережил. Михаэль поднимает взгляд вверх, наконец-то фокусируется и тут же отскакивает, едва не перевернувшись обратно в лежачее положение. Глаза, кажется, решили его обмануть, но после того как он их протёр и даже ущипнул себя несколько раз, то человек перед ним никуда не исчезает. Так, стоп. Секундочку. — Не переживай. Таким как ты, спешным, всегда страшно в первые минуты. Михаэль сидит на земле и смотрит на человека перед собой. Смотрит, смотрит, продолжает смотреть и, кажется, что-то у него в голове наконец-то щёлкает. Он влетел стену, чувствовал себя так, будто сердце остановилось, проснулся неизвестно где и перед ним стоит Ники, черт бы его побрал, Лауда. О… Ну, это многое объясняет. — Я мёртв, да? Принять факт своей смерти Михаэлю как-то не выходит, хотя вот, сказал же вслух. Смотрит вниз и внезапно снова дёргается. Огнеупорки Бенеттона то на нём что забыли? — А это… — Не обращай внимания. Мы не выяснили по какому принципу Паддок распределяет в теле какого возраста ты попадёшь сюда, так что просто… Ну, привыкнешь. Шумахер кивает и лезет внутрь карманов, доставая из знакомого внутреннего сложенный флаг. Сжимает в руках и выдыхает, прижимаясь к ткани лбом, будто пытаясь найти островок безопасности в этом непонятном круговоте. Хотя, казалось, вокруг него особо ничего не происходит. Кроме того факта что он мёртв, конечно. Ну, по крайней мере мир на той — уже этой — стороне оставил флаг. — Хочешь с ним встретиться? Михаэль резко вскидывает голову в сторону Ники, прищуривая глаза. Ники смотрит в ответ абсолютно расслаблено, будто давно уже привык ко всякому. Хотя, наверное так оно и есть, если он тут сидит с 1976. — А можно? Ники кивает куда-то головой, прежде чем развернуться, и Михаэль резко вскакивает, попутно пряча флаг обратно в карман. По пути он видит как на них оборачиваются другие мертвецы, кажется, даже есть несколько знакомых лиц. Или, может, Михаэлю просто кажется. — Заходи. Только внешнему виду не пугайся, умоляю. Михаэль, хромая на одну ногу (она что, сломана?), всё же заходит в здание. Выглядит как гараж Макларен, мимо которого Шумахер проходил столько раз, что на него там даже больше внимания не обращают. Кровь. Михаэль застывает и перестает дышать. Странно, однако он не задыхается. Кажется, мертвецам даже дышать не нужно. Это, в любом случае, кажется очень второстепенным по сравнению с тем что именно он видит. Его ангел, несомненно, только лицо его покрыто кровью. Михаэлю кажется, что его сейчас вырвет. Видеть перед собой то же самое лицо, которое видел на фотографиях, которые сделали сразу после аварии. — Какого черта ты тут так рано забыл? Шумахер дёргается. Голос его ангела, господи, как он рад его слышать. Даже если он надломленный и иногда булькающий, неважно, это тот же голос. С тем же самым ужасно сильным финским акцентом, Михаэль хочет слушать его пока сам не закончится как человек. — Мика… Тело не слушается, двигается как-то само и на автомате. Расстояние сокращается за каких-то два шага и мозг, до того находившийся в панике, наконец-то успокаивается. Михаэль сжимает в руках огнеупорки Макларен и чувствует, за все четыре года, спокойствие. Ему спокойно.