Вишнёвый шоколад

— Мори-сан... — Когда закончишь с отчётом о последних пытках, зайди в учебные корпуса — группа новичков закончила боевую подготовку, и я хочу, чтобы ты помог Хироцу распределить их по отрядам, закрепив к более опытным сотрудникам. — Мори-сан!.. — После увидься с Коё: мы планируем открыть новый филиал борделя в северной части Иокогамы, и я бы хотел, чтобы вы с Коё обсудили меры скрытности и возможный товар, который было бы безопасно хранить в том районе. — Мори— — Далее посмотришь файл, что я отправил тебе на почту. Группа А вернулась из разведки, и ты должен изучить сделанные ею фотографии местности, чтобы грамотно распределить атакующие— — Мори-сан! Дазай произносит это так непривычно отчаянно, что Мори наконец-то удосуживается оторваться от документов на своём столе и поднять на него взгляд. — Что? — устало спрашивает Мори, и Дазай сжимает кулаки так сильно, что на внутренней стороне ладони остаются сине-серые канавки от ногтей. Кабинет освещают большие потолочные лампы с ярким белым светом, напоминающим освещение в больницах. В таком свете усталость на чужом лице проступает особенно ярко: находясь достаточно далеко от стола босса, Дазай всё равно видит глубокие морщины, залёгшие вокруг его глаз, синяки под ними — грязно-синие разводы, жёсткие поцелуи луны, напоминающие удары, — ту тяжесть в полуприкрытых веках. Всё это заставляет Дазая нещадно, до крови драть зубами свои потрескавшиеся губы и напрягать руки так сильно, что болезненно отзываются розовые шрамы под бинтами. Он чувствует вину за свой эгоизм, что редко случается — раньше он в принципе не ощущал стыда. В последнее же время перед Мори — постоянно. Но он просто больше не может. — Я... правда не могу получить подавители? — Это не то, что Дазай хотел спросить и в последний момент передумал, но сердце всё равно болезненно застывает в груди в ожидании ответа. Мори тяжело вздыхает, подпирая голову рукой и снова опуская взгляд на ровные строчки иероглифов на желтоватой бумаге. — Сожалею, но нет. Ты окончательно потерял чувствительность к последним подавителям, что я тебе назначил. Дальше — лишь особо сильные подавители, которые обычным людям отпускаются только по рецепту, ведь их действие схоже с наркотическим. А мне бы не хотелось тебе их давать. Ты ещё молод, твой цикл ещё не до конца стабилизировался, и если мы будем только жёстче подавлять твои течки, то он так и останется нестабильным. К тому же, это может вызвать ранний гормональный сбой... — Но вы бы могли!.. — раздражённо и отчаянно начинает Дазай, но резко замолкает. Он знал, на что подписывался, когда, поддавшись порыву нежного влечения, связался с Мори. Знал, что это будет похоже на отношения с человеком с раздвоением личности. Собственно, Мори им и является — вмещающим в себя двух достаточно разных людей. Босс и обычный человек. Дазай не был зол, когда Мори предостерёг его, что Дазай встречается только со вторым и что эти два человека никогда не будут смешиваться. Дазай понимает: это то, что решил Мори ещё задолго до его появления, и Дазай явно не тот, кто способен это изменить. Дазая всё устраивало: работать, как прежде, легко, будучи с Мори на равных, отпускать шуточки и дурачиться, зная, что будет время, когда они пройдутся по набережной с кофе в руках, рассматривая причудливые краски мокрых листьев под ногами. Но становится сложно, когда босса становится больше, чем человека. Дазай думал, что сможет это принять. Но... нет. Он слишком зависим от этих отношений — самого сладкого и самого болезненного наркотика для его истерзанной души. В глазах Мори, в глубине чёрного зрачка, обрамлённого пурпурным морем, мелькает что-то наподобие грусти, когда он снова поднимает на Дазая взгляд. — Я занят, Дазай-кун. У меня много работы, ещё часов на восемь. И после этого я даже не спать пойду, а лично проверить некоторые приготовления. Но обещаю, я найду время, чтобы помочь тебе завтра и послезавтра. Дазай сильно впивается в свою нижнюю губу, ощущая во рту солоноватый привкус крови. Он знает. Сколько лет он уже наблюдает за этим, сколько лет уже его самого готовят к такой жизни. Он готов не переходить черту. Раньше, когда у него только начинались течки и он был менее предусмотрительным, он пару раз проводил течки так, запершись в своём контейнере, с пальцами глубоко внутри, когда забывал купить подавители. Да и первый день течки у него не такой сложный: он только начинает ощущать жар, поднимающий температуру тела, медленно течь и нежно пахнуть, слаще и ярче, чем обычно. К тому же, в дни пика — второй и третий — Мори пообещал ему быть рядом. Дазай мог бы сдержаться, игнорировать это, как он терпит боль, если бы он находился в своём контейнере, на миссии, да хотя бы на другом конце Земли, встречаясь с иностранными группировками, сотрудничавшими с Портовой мафией. Но он здесь, в главном офисе, где всё буквально пропитано Мори. Его запах ненавязчиво и привычно осел на пол и стены, его присутствие незримо ощущается в каждом кабинете, фантомно слышится его дыхание через динамики системы внутреннего оповещения, глаза каждого сотрудника — его глаза, мафиози напоминают своего босса, словно они все — одно целое, клеточки одного организма. И Дазай не перестаёт думать о нём, как окружение под давлением этих навязчивых мыслей не перестаёт напоминать Мори. — Я понимаю, — цедит Дазай сквозь стиснутые зубы, сдерживая себя. Он способен это пережить, всего лишь одна течка, всего лишь одна ночь. Раньше чужая забота ему в принципе была недоступна, а сейчас он напоминает себе разбалованного капризного ребёнка. Раньше таких детей он ненавидел. До мысленного пожелания смерти, ярко читающегося во взгляде. Мори, замерев в своём большом кресле, впивается в Дазая долгим взглядом. Он гордился собой. Тем, что собственноручно столкнул себя на дно. Что успешно давил в себе человеческое, чтобы достигнуть тех целей, что требовали машины, а не человека. Он вырвал себе сердце, равнодушно наблюдая за криками людей вокруг себя, которых убивал. Но сейчас, смотря на Дазая перед собой, Мори ощущает навязчивое желание послать работу куда подальше, скинуть с плеч тяжёлый, тянущий к земле плащ и подхватить Дазая, утащив его далеко-далеко, куда-то в тёплое мягкое место, чтобы окружить его заботой и собственным телом. То ли странная игра света, то ли глубокая усталость, застилающая его глаза, но Дазай кажется ещё более болезненным, чем обычно. Безумно, нездорово худой, и эти слои одежды и безразмерный плащ только подчёркивают это. На бледном лице залегли глубокие тени, открытый глаз нервно горит в глубине этой темноты, болезненный красный румянец окрашивает щёки, перекликаясь с неестественно красными губами. Одинокий, покинутый посреди огромного пустынного кабинета. Мори даже не нужно это видеть, чтобы понимать. Чужая боль застыла в воздухе, окружающем Дазая, добавляя феромонам с запахом вишни — таким сладким в течку, что напоминает дешёвые вишнёвые леденцы, которые липнут к упаковке в своей приторной сладости, — неприятную кислую нотку. Она щекочет лёгкие, и альфа внутри Мори нервно бьётся в желании успокоить омегу, проследить за мягкостью в феромонах, эквивалентную его насыщению и удовлетворению. Сердце болезненно сжимается. Неужели он и правда влюбился? Мори мысленно качает головой. Нет, нет, навряд ли, это лишь животное. Ему уже тридцать шесть, и альфа внутри него уже несколько лет требует омеги под боком в уютном гнезде. Надо лишь чуть лучше сопротивляться этому инстинкту. Но... Тонкие губы трогают короткая улыбка. Пожалуй, можно ненадолго поддаться этому влечению. Вероятно, в качестве награды для себя за плодотворный год. Вероятно, в качестве заботы о своём воспитаннике, чтобы тот всё ещё его слушался. — Но, думаю, я всё же мог бы кое-что сделать. Но лишь на одну ночь. И многого не жди: я всё ещё очень занят. Дазай резко поднимает голову, бросая на него недоверчивый взгляд. Но на лице Мори помимо усталости и холодного раздражения появляется что-то, напоминающее мягкость, и это говорит Дазаю больше, чем тысячи слов. Он сияет, практически подбегая к столу Мори. Мори, откатываясь на кресле на колёсиках от стола, похлопывает себя по коленям, приглашая. Дазай, радостно улыбнувшись, подходит к нему, ставя колено рядом с чужой ногой. Найти удобное положение сразу не получается: кресло Мори, хоть и большое — под стать положению босса, — но всё же не предназначено для двоих одновременно. И Дазай высокий, такой же высокий, как и сам Мори, так что приходится немного поёрзать, чтобы найти положение, в котором шея не начала бы ныть уже через пару минут. Но в итоге Дазай чувствует себя словно в гнезде. Сложив ноги вдоль чужих ног и сев на бёдра Мори, Дазай съехал почти до чужих коленей, чтобы удобно разместить голову на чужом плече, уткнувшись лицом в горячую шею. Дазай обнимает Мори за спиной, пока Мори, рукой без перчатки приобняв его за плечи, подъезжает к столу и снова погружается в работу, словно в его руках всего лишь мягкая игрушка. А Дазай и рад. Окружённый чужим теплом, словно одеялом, он погружается в пустоту, но совершенно не страшную и разрушительную, которая обычно преследует его в плохие дни, а нежную и мягкую, родную и тёплую, вызывающую сладкую дремоту. Она похожа на долгожданный сон. Пульсирующая боль в низу живота наконец отступает, переставая терзать его ноющий мозг. Дазай чувствует чужой жар — под собственными руками, лежащими на широкой спине, от чужой ладони, слабо поглаживающей его плечи, жар под собой, жар вокруг себя. Он словно в гнезде, неряшливом, сотканном из множества слоёв одежды, одеял и белья. Это намного лучше гнезда. Чужое дыхание равномерно и лениво содрогает его тело, чужое сердце размеренно стучит напротив его груди. Прикрыв веко, Дазай дрожаще выдыхает в чужую шею и так же осторожно вдыхает горячий воздух вместе с чужими феромонами. Достаточно легко понять, какой запах у Мори, стоит лишь, когда тяжёлая дверь за спиной захлопнется, оказаться в его кабинете, пропитанным запахом Мори, самим его духом. Здесь пахнет желтоватой бумагой старых отчётов, ягодным чаем, крепким кофе, дорогим табаком. Если сперва принюхаться — приятно. Когда среди этих обыденных запахов появляется тонкий запах сладостей, так любимых Элис, и одеколона с терпким древесно-цитрусовым ароматом. Но принюхаешься ещё раз, и по спине пробегает холодок. В лёгких оседает запах хозяина кабинета со всеми его переливами: вяжущий язык металлический запах, как у нагревшихся дул пистолетов и стерильно чистых медицинских скальпелей, запах крови, от которого тело невольно сковывает, тяжёлый запах, словно разрежённый воздух на вершине горы. Будоражит. Сам запах заставляет бояться. Но феромоны Мори, скрытые за этой плотной стеной, редко кто может почувствовать. И наверняка только Дазай может оценить то, насколько они великолепны. От запаха Мори сердце Дазая постоянно начинает биться быстрее, и не только потому, что эти феромоны принадлежат альфе. Переплетение кофейных зёрен и жаренных орехов, резкая нотка сахарных фруктов, тонкий штрих дорогого вина — и всё это тонет в тягучей сладости. Мори пахнет шоколадом, и от этого Дазай постоянно чувствует странную радость и голод. И сейчас Дазай чувствует, как чужие феромоны изнутри подталкивают жар к его щекам, но лишь сильнее прижимается к Мори. Сегодня ему можно, разрешили. Дазай то дремлет, то просто вдыхает чужие феромоны, пока Мори спокойно работает, придерживая его и вместе с ним наклоняясь к столу, просматривая отчёты, заполняя документы и работая на ноутбуке. Дазай ни разу не засыпает по-настоящему — не то место, — но, вероятно, проходит гораздо больше времени, чем планировал Мори ему посвятить, так как когда он в очередной раз сонно приподнимает веко, за панорамными окнами в щели между тяжёлыми бордовыми портьерами видно лишь чёрное полотно ночи, бесконечное, словно утро никогда не настанет. Дазаю всё равно, он только рад отлынивать от собственной работы, пока Мори ничего не говорит. Он бы и дальше лениво дремал на чужом плече, но разбудил его именно Мори слабым похлопыванием ладони по его плечам. Расслабив чуть обессилевшие руки за чужой спиной, Дазай вяло приподнимает голову, чувствуя, как шея всё же ноет, а несколько прядей слиплись и прилипли к его вискам и лбу. — М? — протягивает Дазай, всё ещё находясь где-то в той блаженной пустоте. — Вам нужно встать? — Нет, но... — Мори слабо морщится. — У меня ноги затекли. — А... да, — Дазай ненадолго теряется от этих слов. Сложно осознать, что в его жизни происходит такое: он так долго сидел на коленях Мори, что у того затекли ноги. Сердце трепещет, но Дазай спокойно добавляет: — Справедливо. Дазай, опершись руками о ручки кресла, медленно приподнимается. Затёкшее тело тут же отзывается тянущей болью, но это мало заботит Дазая. Что его волнует, так это прохлада, лизнувшая явно влажное пятно на его брюках, отчего тело покрывается мурашками. С отвращением Дазай чувствует, как по внутренней стороне бедра под тканью медленно стекает горячая капля. Мори, потянувшийся было к своим бёдрам, чтобы размять их, замирает и с невольным интересом разглядывает влажные пятна на своих коленях. — Это... — Я ничего не могу с собой поделать, — довольно резко перебивая Мори, тихо цедит Дазай, морщась от омерзения. Мори не отвечает, долго-долго смотрит пустым взглядом, застыв. Дазай почти не видит этого, будучи полностью поглощённым попытками изменить положение так, чтобы влажная ткань не касалась его кожи, когда Мори оживает и говорит: — Думаю, мы могли бы с этим кое-что сделать, но... Лишь на одну ночь, сегодня, хорошо? — спрашивает Мори, поднимая на него взгляд. — И впредь я бы не хотел повторять такое в моём рабочем кабинете. Дазай смотрит на него немного неверяще: происходящее совершенно не похоже на реальность, ведь в реальности Мори Огай и босс Портовой мафии — два совершенно разных человека, которые не смешиваются друг с другом. Чувства не смешиваются с работой, и уж тем более не прерывают её и не просачиваются на рабочее место. В реальности, в обход естественному, Мори ищет более рациональное решение вопроса боли и избытка смазки. Но в глазах Мори, пронзительно смотрящих на него, Дазай не находит ни намёка на то, что тот несерьёзен, всего лишь шутит над ним, чтобы разрядить обстановку перед тем, как прогнать его. Несмотря на это, Дазай не радуется, лишь осторожно выдыхает, осознавая, что в какой-то момент успел задержать дыхание. Кивнув, Дазай с тихим оханьем из-за ноющей поясницы полностью выпрямляется, перенося руки с подлокотников на спинку кресла. От этого движения очередная капля скатывается по бедру, заставляя Дазая невольно зажмурится, покрывшись мелкими мурашками. — Дай хоть поцелую. — Мори коротко улыбается, слабо запрокидывая голову назад. Он слабо тянет Дазая за конец галстука, и тот легко подчиняется, наклонившись к Мори. Губы смыкаются медленно, лениво, ласково. В этом поцелуе словно есть что-то родное, словно одно и то же солнце, изо дня в день освещающая знакомый угол дома, словно запах морской воды, приносимый на берег волнами, словно давно позабытый вкус домашней сладости из детства, сделанной чужими заботливыми руками. Они оба не торопятся, словно заново исследуя каждый миллиметр губ друг друга. Губы мягкие, горячие, сладкие, если лизнуть. У Дазая солоновато-горькие из-за трещинок с засохшими корочками тёмной крови. У Мори сухие и даже холодные, хотя в кабинете не холодно. Но очень желанные, они постепенно оживают, становятся мягче и нагреваются под юркими языками, приобретая красивый красный цвет с тёмными пятнами винного. Дазай трепещет под ненавязчивым давлением, всё равно трепещет, даже если чужой язык всего лишь медленно вычерчивает узоры на тонкой коже, не торопясь внутрь, чтобы обвести зубы и коснуться чувствительного нёба. А когда это происходит, его тело прошивает крупная дрожь. Дазай замирает, выгнув спину, и коротко стонет в чужой рот. Он чувствует, как в паху у него всё накрывается, его буквально переполняет жар, выходя из тела в виде горячих сгустков смазки, но от этого не легче. Член, до этого лишь слабо подёргивающийся, когда Мори двигался с ним на коленях, наполняется кровью. — Быстрее, — судорожно шепчет Дазай в перерыве между движениями мягких губ, но Мори целует его ещё раз, долго, властно, прежде чем оторваться от него и позволить перейти к следующему этапу. Дазай отстраняется от него, тяжело дыша. Мори мажет его губы, припухшие и влажные, блестящие от смеси их слюны, тёмным взглядом, когда Дазай опирается на его плечи, наваливаясь на него всем весом. Мори, не обращая внимания на тянущую боль, обрушившуюся на его затёкшие плечи вместе с чужим весом, с которым чужие, далеко не слабые руки давят на них, помогает Дазаю снять брюки с бельём, стаскивая их до щиколоток. Дазай судорожно выдыхает. Когда одежда больше не давит, жар не скапливается у него внизу, но легче особо не становится: естественная смазка вязкими каплями стекает по бёдрам, внезапный холод кабинета лижет его твёрдый подтекающий член и содрогающуюся дырку, заставляя невольно опуститься ниже, мазнув задницей по плотной ткани чужих брюк. Мори криво улыбается, стягивая одинокую перчатку с руки и отбрасывая её на стол. Он подтягивает Дазая к себе, мягко давя широко раскрытой ладонью на его спину, так, что Дазай вжимается своей грудью в его, и они так близко, что теперь дышат одним кислородом на двоих. Мори складывает руки на бёдра Дазая, худые, прикрытые бинтами, но Мори знает, что под ними, в промежутках между белыми шрамами скрывается бархатная кожа. Жаль, что сейчас не место для этого. Длинные пальцы подбираются к ягодицам Дазая, и Мори, надавливая тому на затылок, прижимается к Дазаю с ещё одним поцелуем, толкая в него пальцы. Сразу два: в течку мышцы Дазая достаточно расслаблены, чтобы облегчить растяжку, так что жжения не возникает. Но давление всё ещё есть, и Дазай, дрожаще выдохнув прямо в чужой рот, невольно содрогается, сжимаясь вокруг чужих пальцев. Мори непреднамеренно сильнее сжимает другой рукой чужое бедро. Он не планировал так быстро заводиться, планировал сохранить здравомыслие, осознавая, что они всё ещё в офисе, и после этого его всё ещё ждёт работа. Но с Дазаем это абсолютно невозможно, его член в штанах уже полутвёрдый лишь от одного горячего вздоха на своих губах. Дазай совершенно не улучшает ситуацию, когда трепещет на его пальцах. Внутри Дазая так горячо, мягко и влажно. Дазай, вцепившись в чужую широкую спину и уткнувшись лицом в чужое плечо, тонко скулит, когда пальцы выходят из него и плавно погружаются обратно. Шершавые подушечки пальцев так идеально проезжаются по изнывающим стенкам, что у Дазая внутри скручиваются узлы. Он подмахивает бёдрами навстречу пальцам, насаживаясь на них сильнее. Он даже не замечает, как два пальца внутри сменяются на три, превратившись в дрожащую постанывающую массу на чужих коленях. Спрятав лицо в чёрной ткани чужого пиджака, он не видит, как Мори впивается зубами в свои губы, абсолютно тёмными, почти чёрными — бутон чёрной розы с пурпурной сердцевиной — глазами впивается в вид перед глазами. Худые белые бёдра, обтянутые бинтами, словно чулками, расставленные достаточно широко, чтобы вместить между собой его ноги, маленький омежий член, покачивающийся между его ног, абсолютно твёрдый и бордовый, с блестящей от обильного предэякулята головкой. Мори внимательным взглядом провожает его собственную руку, двигающуюся в том же темпе, в котором его пальцы исчезают внутри. Дазай абсолютно податливый под ним, бездумно покачивающий бёдрами и тонко скулящий всякий раз, когда подушечки его пальцев с силой проезжаются по опухшей простате. С каждым движением новая порция сладко пахнущей смазки выходит из него, стекая по пальцам Мори и задерживаясь на его ладони. Мори шумно вдыхает сквозь стиснутые зубы. Член в его штанах уже твёрдый. Дазай крепко впивается пальцами в его спину, и эта хватка ощущается даже через плотные слои одежды. Он изнывает, захлёбываясь в своих дрожащих высоких стонах и судорожных вздохах. Боль полностью исчезает, когда он находится рядом со своим альфой, буквально окутанный его запахом, который становится ещё слаще и приторнее, оседая реальной сладостью на языке. Он окутан его присутствием, Мори везде: ткань чёрный брюк на его бёдрах сбивается крупными складками от неловких движений Дазая, рука ощущается заземляющей тяжестью на бедре, другая — внутри него, дразнящая, успокаивающая, ласкающая его трепещущие горячие стенки. Крепкие плечи и спина под руками, тепло от чужого тела — всё это окружает Дазая, и он расслабляется и тонет в горячем расплавленном шоколаде. Но чужих пальцев уже совершенно недостаточно, несмотря на то, как идеально они ощущаются внутри и проезжаются по опухшей простате. Возбуждения не унять, оно лишь усиливается. Дазай не может насытиться в них, нет ощущения того, что он может кончить от них. Чужие прикосновения лишь заставляют кровь приливать к его члену, бесконечно течь и сладко-сладко пахнуть, инстинктивно пытаясь привлечь альфу, жар всё больше скапливается в животе. Дазай резко дёргается навстречу чужим пальцам, и по кабинету разносится громкое хлюпанье. Тело вдоль позвоночника прошивает дрожь, но Дазай лишь жмурится, закусив губу. Недостаточно. — Недостаточно... — невольно срывается с губ. Мори, на секунду замерев, расплывается в довольной улыбке. Пальцы внутри, наперекор просьбе, застывают, заставляя Дазая тихо скулить и пытаться двигать бёдрами, но хватка на его бедре усиливается, оставляя красное напыление на коже по форме пальцев. — Правда? — протягивает Мори, откинув голову назад и слабо дуя на лицо Дазая, пылающее жаром, отчего его рваная чёлка игриво рассыпается по лбу. Дразнит. Удивительно то, как много Мори спускает Дазаю с рук. Его преемник, его наследник, его алмаз, и Мори лелеет его, как самое ценное сокровище. Вероятно, так оно и есть: ум Дазая находится выше жизни любого из мафии. Выше Чуи, сильнейшего бойца и обладателя сильнейшей способности. Выше Коё, искусной мечницы и советницы. Выше Хироцу, его давнего доброго собеседника. Мори готов продать всю мафию за одного Дазая, так что многое позволяет ему, доходя до критичного, когда для некоторой работы Дазая нужно уговаривать. Но в постели всё меняется. Мори до безумия нравится дразнить Дазая, доводя его до мольб, которые в его звонком красивом голосе звучат великолепно. Правда это не значит, что Дазай часто позволяет ему проделывать подобное с собой. Хватка на плечах усиливается, Дазай наваливается на него всем телом, и даже если он весит немного меньше, чем Мори, это не совсем то, что можно легко выдержать. — Я вас, блять, пристрелю, если вы не перестанете медлить, — шипит Дазай, бросая на него пронзительный взгляд. Это не пустые слова: табельное оружие всё ещё при нём, Мори пару раз ощущал пистолет в кармане чужого плаща, который сталкивался с его голенью, стоило ему склонится над столом вместе с Дазаем на коленях. Поэтому Мори, нежно — примирительно — поцеловав его в щёку, молча подчиняется. Пока что. Пальцы, напоследок широко раздвинутые, что вырвало из Дазая приглушённый вскрик, покидают тело, и Дазай шумно выдыхает от ощущения потери, мелко дрожа то ли от холода, то ли от возбуждения. Мори отрывает ладонь от чужого бедра и тянется к одному из ящиков стола. Ухватить квадратик презерватива так сразу не получается — после довольно крепкой хватки напряжённые пальцы слушаются плохо, но Мори быстро разминает их и приступает к ремню на брюках. Когда на возбуждённый член уже ничего не давит, сдерживаться сложнее. Быстро раскатав резинку по всей длине одной рукой, Мори опускает на ноющий член другую руку. Влажная и скользкая, она всё ещё хранит тепло чужого тела, и Мори, прикрыв тяжёлые веки и сделав пару шумных вдохов-выдохов, несколько раз проходится кулаком по члену. Но Дазай всё ещё изнывает над ним, так что Мори быстро вновь обращает своё внимание на него. Да и зачем пытаться отыскать чужое тепло в лужице сладко пахнущей смазки, размазанной по его ладони, когда перед ним сам омега, жаждущий и желающий его? Крепко удерживая Дазая за бедро одной рукой, другой Мори направляет свой член и наконец толкается внутрь. И не может сдержать тихого низкого стона. Дазай мягкий и горячий вокруг него, судорожно сжимающийся вокруг толщины его члена. Абсолютно идеальный. Когда член наконец входит в него, Дазай не сдерживает облегчённого вздоха, который медленно перерастает в высокий стон, стоит члену войти в него до конца. Дыхание так и остаётся рваным и шумным, сердце грохочет в груди, жар обволакивает его промежность, и Дазай разваливается, ощущая в себе чужой член. Облегчение, пик возбуждения и наслаждение сталкиваются, обрушиваясь на него тяжёлой волной. Дазай не двигается, мелко дрожа, просто пытаясь привыкнуть к этому сладкому удушью. Обе руки Мори ложатся на его бёдра и остаются там. Он находит его неприкрытый глаз, мутный от возбуждения, и мягкость в чужом взгляде — это последнее, что видит Дазай перед тем, как его начинают двигать. Хриплый вскрик рвёт горло и обрывается чужими губами, когда член резко проезжается по простате. Нежный тонкий звук тонет в чужих лёгких, так и не достигнув потолка. Мори прижимается губами к приоткрытым припухшим губам Дазая, вскидывая бёдра. Это — одна из причин, почему он категоричен в вопросе секса вне дома. Ему нравится неторопливый, размеренный секс, когда он может измываться над Дазаем столько, сколько пожелает, может довести его криков. Здесь же им нужно сдерживаться. Не из-за моральных норм или стыда — вероятно, они оба уже достаточно опустились на дно, чтобы абсолютно бесстыдно заявлять о своих прегрешениях. Но безопасность — прежде всего. Никто не должен знать, что их связывает что-то большее, чем отношения между воспитанником и наставником. И ещё кое-что... Из-за резкости движений это не совсем похоже на поцелуи, скорее столкновения губ, отчаянные и жаждущие, но никто из них не жалуется. Никто из них не прекращает это. Они целуются-сталкиваются, пока Мори двигает бёдрами Дазая, глубоко толкаясь в него. Но кабинет всё равно наполняют обрывки стонов, хлюпанье смазки и шлепки кожи о кожу. Запах, стоящий в кабинете, крепко засевший в обоях и портьерах, напоминает вишнёвые конфеты в шоколаде с алкогольной начинкой — настолько приторна сладость феромонов, от неё кружится голова. Дазай не перестаёт течь, естественная смазка стекает на лобок и по яйцам Мори, рисуя на презервативе новые разводы всякий раз, когда Мори выходит из него. Он подтекает и спереди, капли предэякулята стекают по набухшим венкам на его члене и тонкими нитями тянутся вниз. Внезапно Мори накрывает его член своей ладонью, вызывая у Дазая удивлённое оханье. — Даже если мы уже испачкались... — низко рычит Мори в промежутках между шлепками. — ...мне бы не хотелось пачкать свою рубашку твоей спермой. Мори просто обхватывает весь его член и... начинает размеренно поглаживать. Воздух резко выбивается из лёгких Дазая, как от сильного толчка. Крепко затягивается узел в его животе, и Дазай невольно дёргается в попытке уйти от этих прикосновений, когда шершавые подушечки лишь мягко трут нежную кожу. Дазай тихо воет в чужие губы от контраста между грубыми резкими толчками и нежным трением. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — бездумно бормочет Дазай, потому что он уже не может от всего этого, потому что это мысль на уровне подсознания — он получит то, что хочет, если попросит. Но Мори измывается над ним чуть жёстче. Только потому, что до этого Дазай не позволил себе умолять. — Пожалуйста что, Дазай-кун? — тягуче мурлычет Мори, даже если его дыхание сбито из-за движений, а слова прорывают обрывистые стоны. Дазай ломается недолго. — Пожалуйста, Мори-сан, я очень хочу кончить, пожалуйста!.. Его мольбы срываются на крик. Потому что Мори тоже уже давно изнывает, внутри Дазая так хорошо, что он отчаянно желает быть окончательно погребённым в нём. Мори чуть смещает руку, так, что головка члена Дазая упирается в центр ладони Мори, и тот начинает тереть её. Толчки не ослабевают, сбиваясь на более мелкие, но более частые. Чужой член проезжается по его простате, чужая горячая ладонь — по его чувствительной головке, и Дазаю этого достаточно. Дазай кончает, крепко обнимая Мори за шею, крича ему прямо на ухо. Горячая сперма выплёскивается в его ладонь, и Мори тоже совсем скоро кончает, потому что после оргазма трепет мышц лишь усиливается, кажется, что внутри Дазая становится даже жарче. Удовольствие от оргазма отражается в феромонах Дазая, они становятся густыми и сладкими, как вишнёвый джем, и Мори чувствует это. Так что в его оргазме есть что-то, рождённое животной связью между альфой и омегой. Он протяжно стонет, изливаясь в презерватив. Резко набухает узел, похоронив его внутри мягкости и жара Дазая, заставляя того резко крупно вздрогнуть, подавившись воздух. Дазай так и не может восстановить дыхание. Он тяжело дышит через широко открытый рот, стук крови отзывается в ушах и бьётся в голове. Он так и не может привыкнуть к узлу, даже если это уже не больно. Но сокрушительное давление остаётся, его словно разрывает изнутри. Он будто тонет и никак не может нормально вдохнуть. Но Мори здесь, рядом, гладит его по спине и плечам, его размеренные сладкие феромоны окружают Дазая, словно одеяло, и тот медленно успокаивается, уткнувшись лицом в изгиб, где шея плавно перетекает в плечо, так близко к запаховых железам, что чужие феромоны засахариваются на изнанке его лёгких. Вскоре Дазай вновь дремлет на нём, а Мори возвращается к работе. Иррационально, но произошедшее не ощущается чем-то, чему не место в жизни босса. Наоборот, это кажется правильным — то, что он размеренно работает с документами, пока Дазай дремлет на его коленях, с его узлом внутри.