Donked

Даня не справляется. Хотел бы, но увы, не может. Слишком много лишних эмоций, лишних телодвижений, лишнего… да всего, сука, лишнего, ненужного, бесполезного — таким себя Даня чувствует опять, каждый ебучий раз. Когда пули не летят — он никто. Просто кусок мяса с пушкой, дохнущий с одной в бошку. Или не с одной, может, с двух, с трёх, с пяти. Какая разница, если исход один? Зевнул — мёртв. Не среактил — мёртв. Проебал тайминг — мёртв. Мёртв. Мёртв. Мёртв. Мёртв. А что, можно иначе? Даня как никто иной знает, что можно. Только вот получается через раз. Почему-то. Или вообще не получается. А потом получается. Потом нет. Потом да. Снова нет. Снова проблеск, надежда, финал — и снова они летят, всухую, почти без шансов. Нет, даже не так — он летит. В помойку, нахуй, вниз головой, в самое говно, в гнилищу. И тянет за собой парней, как во всём, как всегда. Дане нужна пауза. Не тактическая, а настоящая. Чтобы выдохнуть, вылезти из этих ебаных качелей, хотя бы на пару неделек. Побыть одному чуть-чуть. А потом… потом собраться. Собраться. Вроде пустое, невинное слово. Но от пустых невинных слов так не мурашит спину, когда отправляешь их в командный чат — только не в тот, который общий, а в другой, маленький, на пять человек. И от четырёх реактов-сердечек в ответ, почти моментальных, мурашки детонируют везде, вообще везде. Потому что Даня знает, чего он хочет. И кого. Потому что когда дверь пустого — кроме них — буткемпа захлопывается и восемь знакомых рук влекут Даню из прихожей в зал, внезапно хочется жить. Руки мягкие. Тёплые. Чуткие. Бродят повсюду, по всему телу, помогают избавиться от чёрной зипки, натянутой наспех на голое тело, от этих спиритовских треников, которые Даня таскает везде, от носков, от трусов — от всего. Даня улыбается своей блестящей безразмерной улыбкой, отпихивает босой ступнёй всё это ненужное шмотьё прочь, куда-то к дивану, стоящему в вечернем полумраке меж двух едва горящих торшеров-часовых, и, не говоря ни слова, просто бухается в ковёр коленями, сгребая вкруг себя парней, уже тоже давно голых, смотрящих на него заворожёнными глазами, теперь сверху вниз. Наконец-то. Улыбку гасить Даня и не думает — незачем, с такой-то на неё (и на него вообще) реакцией. Вместо этого, сложив ладони на собственных бёдрах, он мирно, совершенно безмолвно глазеет на парней и думает о другом. Выбирает цель. Дима. Дима — ебейшая пороховая бочка. Или хаешка, что ближе к сердцу. Даня пялится в его искристые глаза, дурняво хихикает и вдруг подаётся вплотную, заставляя суматошно вздрогнуть. Цепляется за нежные подколенные сгибы, оглаживает подушечками пальцев, наскакивает ртом сразу — да, сразу, не медля, — на головку уже вовсю стоящего члена. Даня слышит тихую, едва членораздельную ругань сверху, награждает теряющегося Диму бесстыдным взглядом исподлобья и насаживается дальше, дальше, пока ругань не превращается в мольбу, в мантру. Даня знает, какой он чувствительный, бурлящий, податливый, — и разрывает на осколки, полоснув кончиком языка по уздечке, просто чтобы раскалить, довести… и затем оторваться с хлюпом, заглядывая в охуевшее лицо, питаясь эмоциями, которые так и хлещут из него, неподконтрольные, неподвластные. Боря. Боря — молик, напалм. Только не такой, как в игре, ранящий всех подряд без разбору, а идеальный, большой, тёплый, в меру горячий — Даня всегда мечтал о таком, чтобы рашить напролом во врагов, охваченных пламенем и паникой. Но раз там такого нет (и вряд ли когда-то будет), Даня берёт своё сполна прямо здесь, в реале, утыкаясь чистым лбом в мягкий, потрясающе объёмистый Борин живот. Он жмётся к нему дальше, теперь щекой, обнимая сзади за топящие в себе мясистые ягодицы, щекочет кончиками размётанных волос бледную-бледную кожу, смеётся сам, слыша срывающийся с Бориных губ смех, и осыпает тут же очередью пылких резвых поцелуев его член по всей длине, так и видя, как он смотрит на него, на Даню, своим извечным хитро-жгучим взглядом из-под очков и так и норовит сказануть какую-нибудь хитровыебанную ересь, да не может: трудно, когда Данин язык так по нему порхает, делать что-либо ещё, кроме как хватать ртом воздух раз через раз и дышать, дышать, дышать, дышать… Лёня. Лёня — старый добрый смок, дымок, дымочек. Иногда атакующий, иногда защитный, иногда чуть-чуть ёбнутый (или не чуть-чуть, что особенно охуенно), и всегда пушистый, плотный, массивный… Даня сразу, почти не задумываясь, задирает руки к его волосатой груди, трогает, ощупывает, всегда как в первый раз, и уже заглатывает — спокойно, медленно, неторопливо, сантиметр за сантиметром, как будто и впрямь идя в смоке навстречу хуй пойми чему, чтобы выскочить в тайминг, прострелить чью-то кривую башку… ну или свою, как сейчас, когда головка мягко упирается в горло под Лёнино звучное, заволакивающе бархатное оханье. Даня замирает на секунду, чувствуя, как наполняется воздухом грудь под его ладонями, и движет головой вверх… а потом снова вниз, и снова вверх: так плавно, так мерно, так размеренно, как раньше он, наверное, ни в жизнь бы не смог. А теперь может. Может. Мирик. Мирик — флешка. Просто флешка, без лишних слов (как и сам Мирик). Стройный, подобранный корпус, сдержанный, даже будто холодный вид — всё это на поверхности, всё давно известно. Но Даня знает, что там внутри, под этой поверхностью. И как это выпустить. Нужно всего лишь наклониться, занырнуть пониже — так, чтобы его невозмутимое, наблюдающее с высоты лицо наполовину торчало из-за налитой кровью «башенки», — и затем, вконец уже расплывшись в белозубой улыбке, разом всосать всем своим влажным ртом его левое яйцо. А потом правое. А потом оба. Вести языком плашмя по тонкой нежнючей коже, слюнявить так, чтоб стекало по нижней губе, по подбородку с едва проклюнувшимися волосками, чтоб капало куда-то между бёдер, заливая Данин беснующийся пожар. И смотреть, наблюдать во все распахнутые глазищи, как Мирика рубит, косит, как тщетно он прикрывает веки, пряча наливающиеся тьмой зрачки, и как сопит, мычит, кусает губы… и наконец разверзается своим стоном — глушащим, слепящим, дезинтегрирующим на время реальность на пару с почти что чеширским оскалом, который ему так неебически идёт. Дима. Боря. Лёня. Мирик. Дима. Боря. Лёня. Мирик. Даня и сам не замечает, как превращается в эту карусель. Или как парни, его парни, превращаются в эту карусель для него. Это даже не имеет значения, на самом деле. Димины маты, переходящие во всхлипы, Борино будто миксером взбитое дыхание, Лёнины ахи-охи из-под густой бороды, Мирикова смертоубийственная лыба во все зубы, во все дёсны — вот что по-настоящему имеет значение. И Даня сам — венец, краеугольный камень этой вакханалии, которая ещё зовётся у них командой. Весь раскрытый, разнеженный, с распушёнными напрочь волосами, он скользит от Димы к Боре, от Бори к Лёне, от Лёни к Мирику, от Мирика к Диме, тает в их мягких руках, в их ласковых-ласкающих любовных взглядах и чувствует: да, он нужен, нужен, нужен. Он не никто, и не кто-то там, и никакой не кусок мяса с пушкой, с этим приварившимся к пиксельным ладоням калашом. Он — Даня. Даня Крышковец. Он активирует их, а они — его. И если для этого нужно устроить обнажённое безумие посреди этого обыкновенного тихого вечера, прямо на этом ковре, за день до вылета в Шанхай — то так и будет, его поддержат, не пошлют нахуй, никогда. И даже если всё это не поможет — похуй. И что пули не летят — тоже похуй. Прилетят ещё. Надо просто… верить? Да, верить. И продолжать ебашить, думать и ебашить. В этом ведь и есть весь их спорт. Даже если он кибер. Эти мысли успокаивают, заземляют… и тут Даня вдруг осознаёт, насколько он возбуждён, и, что самое неловкое (если ещё осталось вообще такое слово), — до какого крайнего возбуждения он довёл парней, уже, похоже, едва стоящих на ногах. Он чуть сдвигается, застывает в самом-самом центре, складывая разгорячённые руки на груди, «виновато» прихихикивает. Говорит: — Ну чё вы, ребят, всё уже? Давайте, ебашьте меня! И раскрывается ещё больше (хотя больше уже давно некуда), готовый к финальному акту. Ну а ребят и просить дважды не надо: за считаные движения они доводят себя, сразу все, вчетвером, и под собственные же стоны начинают обстреливать только шибче улыбающегося Даню из четырёх стволов, бережно прикрывая его глаза и волосы всеми восемью ладонями. — Ебать тёпленькая пошла! Сперма стекает по его щекам, по плечам, по ключицам, по всему его телу. Капелька даже повисает на выпирающем переднем зубе — и Даня, ощущая это, смахивает эту капельку языком, сглатывает и смеётся так заливисто, как вообще может смеяться человек. А затем хватается за свой дымящийся член и тоже, стеная во весь голос, заливает из него всего себя. — Ну всё, Данёк, теперь ты человек-сгущёнка. — Вкусная хоть? И парни, не давая Боре снова чего-нибудь ляпнуть (или попробовать), подхватывают хохочущего и забрызганного Даню на руки и несут бегом в ванную, пока ничего не разлилось по дороге. Хотя ковру всё равно пизда. И Шанхаю тоже.