Кружным путем

— Ап-пчхи! В очередной раз громогласно чихнув, я обиженно хлюпнул носом, смирился с судьбой и полез наконец в карман. То есть, разумеется, в Щель между Мирами — добывать себе гигантскую, судя по настроению моего организма, стопку платков. Как-то так вышло, что за все годы моего пребывания в Ехо меня еще ни разу не догоняла банальная простуда, чем бы я ни занимался: шлялся ли по болотам Гугланда или купался в ледяном Хуроне, бродил зимними ночами напролет по столице без шапки или круглосуточно стоял на носу пиратского корабля, не обращая ни малейшего внимания на чересчур свежий ветер. Кто-то — кажется, Джуффин — когда-то объяснял мне, что физическое здоровье мага зависит не столько от внешних условий, сколько от его личной силы, и до сих пор мне с легкостью верилось в эту версию. Но сейчас, судя по всему, условия все же победили. Не знаю уж, что именно меня окончательно подкосило — купание в фонтане в компании столичных поэтов, прогулка по заснеженным Оуринхойским горам ради разглядывания совсем недавно обнаруженных исследователями петроглифов или же ностальгический обед в так любимом когда-то Меламори кафе, состоявший исключительно из шести видов мороженого, — но чувствовал я себя преотвратно. В горле першило, в носу зудело, в черепе гудело и временами глухо позвякивало, если я делал слишком резкое движение головой. Не то чтобы это стало достаточным поводом, чтобы слезть с крыши Мохнатого дома, где я сейчас и сидел, завернувшись в самое теплое из своих туланских лоохи и мрачно разглядывая город начинавшими слезиться глазами. Ко всему прочему, Щель между Мирами, судя по всему, восприняла мою безмолвную мольбу о бесконечном запасе платков буквально, и теперь я вот уже добрых полдюжины минут вытаскивал и вытаскивал из кармана нескончаемую связку разноцветных тканевых лоскутов, напоминая сам себе вконец рехнувшегося фокусника. На очередном метре я посмотрел на внушительную пеструю кучу, моими стараниями возникшую на крыше, и понял: все, приехали, этот процесс не кончится никогда, и теперь за мной будет вечно волочиться вся эта охапка. Постепенно разматываясь и цепляясь за углы, она будет все дальше и дальше вытягиваться из моего кармана, служа весьма наглядной путевой нитью любому желающему меня найти, и со временем я, вероятно, оплету весь город этой весьма своеобразной гирляндой. Если прибавить к этому мое самоощущение, как-то незаметно сменившееся с просто отвратительного на «никто меня, бедняжечку одинокого, не любит», то станет ясно, что ситуация создавалась мягко говоря трагическая. Столицу срочно требовалось спасти от разбушевавшегося платочного маньяка, а заодно освободить меня самого от этой грешной связки. В общем, осознав свое положение, я ни секунды не сомневался, что нужно делать. И послал Зов лучшему убийце из всех, кого я знаю. В смысле, бывшему Мастеру Пресекающему Ненужные Жизни, а ныне Великому Магистру Ордена Семилистника, Благостного и Единственного, а по совместительству моему лучшему другу, сэру Шурфу Лонли-Локли. «Я редко это говорю, но меня, кажется, надо спасать». Он появился рядом в ту же секунду. Окинул меня строгим взглядом, обвел глазами крышу и ближайшие окрестности и… исчез. Я озадаченно уставился на то место, где только что стояла во плоти, а теперь так внезапно развеялась моя надежда на спасение. «Знаешь, дружище, кажется, у меня еще и галлюцинации появились», — нажаловался я все по тому же адресу, пытаясь сообразить, примерещились мне горящие белым светом Перчатки Смерти на его руках или все же нет. «Макс, ты прислал мне Зов в тот момент, когда я должен был завизировать личной печатью Великого Магистра несколько важных правок в положении, касающемся наказаний для несовершеннолетних, совершивших преступления с использованием магии выше шестидесятой ступени. Поскольку в течение своего визита я не обнаружил непосредственной опасности для твоей жизни, я прошу тебя дать мне несколько минут, чтобы завершить оформление документов, передать дальнейшие заботы о представителях Королевской канцелярии моему секретарю и отменить прочие дела на сегодня. После чего я, разумеется, тут же приду тебя спасать от чего бы ты ни считал нужным». Как бы паршиво мне не было, эта его речь заставила меня умиленно улыбнуться. Все-таки в постоянстве есть своя прелесть. Я успел обжиться в этом Мире, попутешествовать по другим разной степени приветливости и сотворить совершенно новый собственными силами, так до конца и не выяснив, как именно мне это удалось, обзавестись обширным зверинцем, домашним чудовищем и тремя женами, побывать монархом маленького, но гордого народа, выпустить из затейливой тюрьмы главный персонализированный ужас местной мифологии, завести и довольно бесславно закончить парочку романов, прогуляться по Мосту времени — а сэр Шурф оставался все тем же великолепным занудой, каким я его впервые увидел. Добавился разве что голубой кант на белоснежном лоохи, да интонации стали несколько более живыми. Впрочем, возможно, я просто слишком давно и часто с ним общался, вот и научился считывать любые малейшие изменения на его лице. Недаром же в Ордене и всех этих бесконечных Канцеляриях все до сих пор цепенеют от одного упоминания его имени. В любом случае, отвлечь его сейчас еще раз было очень соблазнительно, но совершенно непродуктивно, так что я поплотнее закутался в теплую туланскую шерсть, подтянул колени к груди, обнял их руками и пристроил сверху подбородок. Посидел так пару минут, потом подобрал брошенную неподалеку пачку сигарет и закурил. Давно замечаю: лучший способ приманить могущественного колдуна — принести ему дымную жертву. В смысле, если собрался спокойно, наслаждаясь одиночеством, покурить, рядом мигом материализуется кто-нибудь из знакомых, с кем непременно придется вести разговор. Так что иногда — изредка, чтобы никто меня не раскусил — я использую этот прием в корыстных целях. Вот и в этот раз стоило мне только затянуться, как рядом появился Шурф. Я мысленно прикинул: по всему выходило, он умудрился закончить все свои дела минуты за три, не больше. Вполне тянуло на новый рекорд. Мой друг снова внимательно посмотрел на меня, на ворох платков, обошел нас обоих и, ни сказав ни слова, сел с другой стороны. Едва заметно потянул носом воздух, как ни в чем не бывало вытащил сигарету из моих пальцев, сделал первую затяжку и уставился на город. Я со вздохом поджег себе следующую. Эта его манера лишать меня сигарет давно стала привычной, но когда пачка лежит прямо тут, у самой его ноги, очень хочется возмутиться наглости и лени некоторых отдельно взятых Великих Магистров. Но я смолчал, конечно: в конце концов, подобные мелкие грешки вполне можно простить человеку, готовому в любой момент примчаться к тебе на спасение. — Так жертвой какой страшной напасти ты намеревался стать, когда просил моей помощи? — наконец поинтересовался Шурф спустя несколько минут, аккуратно испепелив окурок в пальцах и развеяв серые хлопья по ветру. Я, честно говоря, в первый момент даже не сообразил, о чем он. Поморгал, растерянно пытаясь вспомнить, по какому вообще поводу посылал ему Зов, потом наконец хлопнул себя по лбу и тут же обнаружил, что все пакостные симптомы моей простуды не то чтобы вовсе исчезли, скорее притаились до поры до времени. Видимо, на них присутствие Шурфа действовало примерно как на моего пса: заставляло моментально присмиреть и сделать самые честные глаза на свете. Очень их понимаю, по правде сказать. Но я достаточно хорошо знал свой вероломный организм, чтобы догадаться: если сейчас сделать вид, что ничего не происходит, он припомнит мне это стократно, как только Великий Магистр отбудет по своим государственной важности делам. В том, что это, увы, произойдет довольно скоро, не приходилось сомневаться, так что пришлось все же сдаваться на милость Шурфа. Я набрал в легкие побольше воздуха, чтобы как можно более захватывающе живописать ему свои сегодняшние приключения и под конец как бы вскользь попросить что-нибудь сделать с этим кошмарным насморком, но… — Апчхи! Ну, если не придираться к деталям, то в целом эта более лаконичная версия тоже вполне отражала суть. Лонли-Локли невозмутимо кивнул, словно примерно этого и ожидал, и развернулся ко мне всем телом. — Я могу предложить тебе несколько вариантов решения проблемы, — обстоятельно начал он. — Во-первых, у тебя есть редкая возможность изучить целительские чары, применив их к самому себе, что всегда гораздо более сложная задача, чем лечить кого-то другого. — Сомневаюсь, что в мою чугунную голову сейчас поместятся какие-то новые знания, — поспешно отперся я, мигом представив ту лекцию, что Шурф наверняка ответственно взялся бы мне прочитать перед тем, как приступать непосредственно к практике. — Я ожидал такого ответа, — кивнул он. — В таком случае позволь предложить тебе второй вариант: разрешить твоему телу справиться с болезнью самому. Иногда напоминать своей физической оболочке о том, что она — важная составляющая твоего нынешнего «я» — довольно полезная практика, особенно в твоем случае, когда игра в человеческую жизнь все еще кажется тебе достаточно привлекательной. Поскольку это явно не проклятие и не смертельное заболевание, а ты, насколько я знаю, не болел много лет, возможно, тебе стоит освежить навык. Я смотрел на него, распахнув рот. То, как непринужденно он говорит о вещах, которые мне самому кажутся непроизносимыми, временами вгоняет меня в ступор. Вот и теперь я ощутил, как похолодели кончики моих пальцев, а шеи словно коснулось ледяное дыхание настоящей Судьбы — той самой, что не обращает внимание на мелочи вроде личности или текущей жизни, а распоряжается тобой полностью, от самого начала и до самого конца, имея дело с той неведомой яркой точкой внутри, что в местной философии называют «огненным я», «темной стороной ума» или даже «острием духа». — Ужасы ты какие рассказываешь, — абсолютно искренне поежился я. — Слушай, дружище, а нельзя как-нибудь обойтись без таких экспериментов? Моя игра, как ты выразился, в человеческую жизнь тем мне и нравится, что можно не думать о подобных материях. Знаешь, закрыть глаза, как в детстве, и сделать вид, что раз я их не вижу, то и они меня тоже. Этот нехитрый ритуал действует на меня успокаивающе. Шурф коротко вздохнул и укоризненно покачал головой, но вслух ответил: — Разумеется, есть и третий вариант. И полез в складки своей мантии, чтобы извлечь из них свою дырявую чашку. Я невольно заулыбался: как, оказывается, давно я ее не видел! Кажется, с того момента, как я вернулся в Ехо после эпопеи с Тихим городом, Шурф ни разу ее при мне не доставал, и теперь я обрадовался ей, как старому другу. — Надо же, я про нее совсем забыл! — я потянулся погладить шершавый, даже на ощупь уютный бок чашки. — Не знал, что ты до сих пор носишь ее с собой. — Вообще-то не ношу, это всего лишь разновидность пространственных чар: еще минуту назад она лежала в моем кабинете, — задумчиво проговорил Лонли-Локли. Он тоже рассматривал ее так, словно много лет к ней не прикасался, даже покрутил зачем-то в руке, будто ожидал, что на какой-нибудь ее стороне вдруг окажется незнакомый знак или надпись. — Было бы довольно странно руководить Орденом Семилистника и притом пользоваться теми практиками, что были приняты в другом Ордене. Конечно, некоторые пути к силе имеют общие черты, но это, увы, не тот случай. Не уверен, что вообще сейчас смогу ей воспользоваться. — Да сможешь, конечно, — уверенно отмахнулся я. — Все эти разные пути к могуществу — та еще туфта. Недоброй памяти Угурбадо вон в скольких Орденах умудрился перебывать, и ему нисколько не мешало то, что в каждом из них силы добивались по-своему. — И к чему его это привело? — сухо осадил меня Шурф. Я, наконец осознав, что именно только что сказал, мигом заткнулся и только наблюдал, как он ловит взлетевшую к нам прямо откуда-то с улицы бутылку вина — наверное, успел сделать заказ в одном из ближайших трактиров, — и откупоривает ее прикосновением пальцев. — Прости, — наконец вздохнул я. — Видимо, мне только показалось, что я еще способен что-то соображать, а на самом деле сейчас я выпью твоего волшебного зелья, просветлею умом и тут же пойду прятаться со стыда в самую темную пещеру Умпона. Лонли-Локли молча вложил свою чашку мне в руку, слегка повернул ее, чтобы было удобнее, и неторопливо перелил туда все содержимое бутылки целиком. Я, не удержавшись, в очередной раз восторженно ахнул, глядя, как чуть подрагивающий рубиновый столб возвышается над краем, и не думая проливаться, и потянулся было пригубить вино, но Шурф придержал меня за запястье. — Думаю, в этот раз тебе стоит особенно сосредоточиться на том, что ты хочешь именно выздороветь, а не набраться сил, чтобы, скажем, немедленно научиться рассыпаться огненными искрами или, к примеру, вызвать грозу над городом, — строго указал он. — Поверь, вряд ли у меня сейчас есть более страстное желание, — заверил его я и наконец сделал первый глоток. И вздрогнул от неожиданности, едва не разжав пальцы: вино оказалось почти горячим. А еще сладким и пряным, с едва ощутимым металлическим привкусом, будто я рассадил губу, умудрившись этого не заметить, и подмешал к лекарству собственную кровь. Сделав еще несколько глотков и ополовинив таким образом возвышавшийся над чашкой столб, я наконец почувствовал, как у меня снова начинает нормально дышать нос, а в голове проясняется, расчищая место в черепе от вяло побулькивавших там соплей и освобождая его для мыслей. — Ну хвала магистрам, — выдохнул я. — Прежде всего тебе, разумеется, — я улыбнулся и протянул вино Шурфу. — Будешь? Он покосился на чашку с откровенным сомнением, и я нетерпеливо продолжил: — Ой, да брось. Согласен, пример с Угурбадо был неудачным, но сути это не меняет. Давай, забирай свое имущество и пей, тебе тоже не помешает как следует подкрепить силы. Это, между прочим, было чистой правдой: выглядел Шурф примерно как обычно, но в том-то и дело, что после вступления в новую должность обычным для него стало балансировать где-то на грани между крайней усталостью и полным истощением. Страшно было подумать, что было бы, если бы он хотя бы изредка не наносил визиты нашему общему другу Франку, вволю отсыпаясь в «Кофейной гуще». Так что я просто впихнул чашу ему в ладонь, тщательно загнув все пальцы по очереди, и только после этого отпустил свою руку, невольно задержав дыхание. Разумеется, ничего не произошло. В смысле, вино продолжало все так же прекрасно остывать столбом, и не думая проливаться. Лонли-Локли рассматривал свою конечность с зажатой в ней посудиной так пристально, словно впервые в истории наблюдал подобную конструкцию и теперь изо всех сил пытался понять принцип ее действия. — Любопытно, — наконец произнес он, когда я уже начал подумывать, не стоило ли мне напоить его из собственных рук, исключительно ради ускорения процесса. И залпом выпил все остававшееся содержимое чаши. — Вот и отлично, — удовлетворенно кивнул я. — Кстати, а ты на чем сосредоточился? — Что? — Ну, мне ты посоветовал сконцентрироваться на желании выздороветь. Но сам-то ты здоров, хоть по твоему виду этого, честно говоря, и не скажешь. Или на тебя вино может действовать единственным образом? — Да нет, — Шурф вдруг улыбнулся, чуть склонив голову на бок, и потер глаза. Жест настолько для него нехарактерный, что мне тут же захотелось протереть собственные. Желание это усилилось стократно, когда Лонли-Локли с той же едва заметной мечтательной улыбкой уставился на меня — в упор, не мигая. Под этим взглядом я мигом почувствовал себя очень неуютно, в памяти вдруг всплыла считалка, служившая эпиграфом к одной из когда-то любимых мной книг. «Кто из дому, кто в дом, кто над кукушкиным гнездом». — Ты… хорошо себя чувствуешь? — осторожно поинтересовался я. — Знаешь, что меня всегда удивляло, — вместо ответа проговорил он. — Мы столько раз менялись Тенями, и после завершения Обмена ты не единожды расспрашивал меня о желаниях Рыбника. Но никогда не заводил речь о тех, что присущи сэру Лонли-Локли. Я нахмурился, открыл было рот, чтобы переспросить, что именно он имеет в виду, или даже возразить, что я же столько раз обсуждал с ним необходимость искать и записывать четкие формулировки, но он отмахнулся небрежным жестом, в котором я с некоторым запозданием узнал свой собственный, и продолжил: — И я думаю, что этому может быть три объяснения. Либо ты настолько не хочешь об этом думать, что намеренно не видишь и не ощущаешь ни единого намека, искренне полагая, что этих желаний нет. Либо все прекрасно понимаешь и при этом игнорируешь — возможно, даже считаешь, что делаешь это из благородства. — Он помолчал, аккуратно поставил чашу на крышу и зачем-то накрыл ее ладонью. — Но насколько бы не были плохи эти два варианта, только третий вызывает во мне не раздражение и надежду на то, что когда-нибудь ситуация может перемениться, а чистый ужас. Если довольно поверхностное желание сожрать или трахнуть каждого более-менее могущественного человека сохраняется в моей Тени, а гораздо более серьезная любовь — нет, то так ли она в самом деле важна, как я думаю? Я закрыл глаза. Разумеется, однажды это должно было произойти. Проведя столько лет бок о бок с Шурфом, было бы странно до сих пор не понять о нем самых важных вещей. Что его Призвание — добывать знания любыми, даже самыми невозможными, путями. Что его жизнь — та самая сверхценность, за которую он будет бороться до последней крупицы сил. Что магия — сама его суть, и дело обстояло так задолго до пресловутых аквариумов. Что по какой-то совершенно невыносимой причине его любовь ко мне все это перевешивает. — Я так понимаю, сосредоточился ты на том, чтобы на некоторое время ощутить себя так же, как при Обмене Ульвиара, — негромко ответил я. Шурф промолчал. Я посидел еще немного, все так же не меняя позы и зажмурившись. Пульс так яростно грохотал в ушах, что я совершенно не слышал ни гула города, ни ветра, еще пару минут назад назойливо шелестевшего платками из пресловутой кучи, ни даже собственного сбившегося к вурдалакам дыхания. Неудивительно, подумалось мне, что и ответа я не уловил. Когда я открыл глаза, крыша была пуста. А в следующий миг я вдруг обнаружил себя сидящим уже не на черепице, а на гладком камне. Временами мои желания имеют неприятное свойство опережать осознанные мысли, вот и сейчас я, судя по всему, сначала ушел Темным путем в то место, где находился Шурф, а уж потом сформулировал у себя в голове, что хотел бы это сделать. Что ж, во всяком случае, мы с моим подсознанием явно находились в согласии. Приятно знать, что и такое изредка случается. Подо мной была громадная, совершенно гладкая плита, то отливающая в синеву, то вдруг рассыпающаяся под взглядом крохотными золотыми искрами. По сумеречному небу быстро бежали облака, и тени от них превращали и так завораживающе переливающиеся узоры на камне в совершенно уж гипнотические. Ощущения были не из приятных: мое тело слишком привыкло полагаться на зрение, так что сейчас при виде этой постоянно меняющейся картины у меня моментально закружилась голова, и я бы наверняка хлопнулся на задницу, если бы уже на ней не сидел. Пришлось спешно отвести взгляд, там более, что пришел сюда я совсем не любоваться красотами. Шурф стоял метрах в двадцати от меня, на самом краю плиты, за которым, судя по окружающему пейзажу, в основном маячившему где-то далеко внизу, был обрыв. Лица его я не видел, но мне вполне хватило выпрямленной, словно на параде, спины и скрещенных рук. Да и то, что он даже не обернулся, почуяв мое присутствие, говорило слишком о многом. Я поднялся, старательно не глядя себе под ноги, сделал в его сторону несколько неуверенных шагов, каждый следующий все медленнее и меньше, и остановился примерно на середине пути. Краем глаза заметил какое-то движение и с удивлением обнаружил обрывок платочной гирлянды, сиротливо свисавший у меня из кармана: видимо, мое стремительное перемещение Темным путем ее все-таки разорвало, и хвала магистрам. Я поспешно запихал обрывок обратно и снова нерешительно уставился Шурфу в спину. — Сбегать в середине сложного разговора — это у тебя совершенно точно память о моей Тени, — я постарался улыбнуться, чтобы мой голос прозвучал не так испуганно. Получилось, откровенно говоря, хреново, и я сам поморщился от интонации. — Эффект от вина скоро кончится, — невпопад отозвался Лонли-Локли. — Я приложил к этому некоторые усилия. Я досадливо цокнул языком. Понятно, что я сам виноват, сказал на крыше совершенно не то, что требовалось, но паника — дурной советчик, а я, тем не менее, регулярно ведусь на ее подначки. И все же мне было очень обидно, что он растратил почти все полученные силы на… На что, кстати? Впрочем, какая, ко всем лешим, разница, главное — что себе снова почти ничего не оставил. И все же на основную проблему это не влияло ровным счетом никак. — Ты предпочтешь продолжить разговор после того, как полностью придешь в себя? Или готов выслушать меня прямо сейчас? Он сделал полшага назад, оборачиваясь ко мне, и я мысленно отвесил себе еще один подзатыльник: такого застывшего, тщательно контролируемого лица я не видел у него со времен незабвенного Мастера Пресекающего, причем до приснопамятной поездки в Кеттари. Что я там недавно говорил про то, что с нашего знакомства якобы ничего не изменилось? Наблюдательность — не моя сильная сторона, пора бы это наконец признать. — Ты знаешь, насколько я не люблю не понимать, — спустя несколько секунд молчания ответил он. — Но думаю, сейчас настал тот самый удивительный момент, когда я предпочту оставаться в неведении. — Чушь, — я мотнул головой. — Ты столько лет уже варился в нем, что оно тебя окончательно доконало. Так совпало, что это случилось именно сегодня. И знаешь, я почти уверен, что твоя грешная чашка здесь совершенно не при чем. Он несколько мгновений сверлил меня взглядом, под которым, я уверен, пало множество гораздо более мужественных людей, чем я. Но у меня было преимущество: я слишком давно общаюсь с Джуффином, о тяжести взглядов которого ходят легенды, периодически перебрасываюсь парой слов с сэром Махи Аинти, старым шерифом Кеттари, одна мысль о котором уже сваливается на плечи почти неподъемным грузом, а еще не так уж давно испытал сколько-то там Ужасов Небытия, пока скакал между временами и версиями Миров. Короче говоря, моя слишком насыщенная жизнь послужила своеобразной закалкой, так что я только чуть пошире расставил ноги, словно матрос на раскачивающейся палубе, и тоже непреклонно скрестил руки на груди. И тут случилось настоящее чудо: Шурф первый отвел глаза. — Хорошо, Макс, — негромко, как-то сухо сказал он. — Если ты хочешь, чтобы этот разговор все же состоялся, я не буду противиться. — Можно подумать, ты сам не хочешь, — буркнул я. И только в этот момент понял, что, кажется, все это время не дышал. Пришлось сделать несколько вдохов и выдохов, не столько успокаивая себя, сколько банально восполняя недостаток кислорода. Лонли-Локли даже не подумал в очередной раз озвучить, что я совершенно неправильно выполняю его упражнения. Совсем хреновый знак. Я снова вздохнул, уже просто потому, что как бы я ни хорохорился, начать подобный разговор все же очень непросто. Потом подошел ближе к Шурфу — то есть к краю плиты, у которого он стоял, — вытянул шею, разглядывая густую темную зелень далеко под нами, спохватился, что такими темпами наверняка свалюсь, и осторожно уселся, свесив ноги в пустоту. Ощущения тела, зависшего на тонкой, крайне хрупкой с виду каменной плите в нескольких дюжинах метров над землей, удивительным образом синхронизировались с моим внутренним состоянием, и я вдруг успокоился. Осторожно потянул Лонли-Локли за край мантии, приглашая устроиться рядом. — Ты когда-то говорил мне, что никто не может в точности объяснить, что такое Тень, — начал я. — Я потом спрашивал примерно об этом же Джуффина, леди Сотофу, даже порывался прочесть какую-то заумную книжку на эту тему, правда, сдался на фразе, в которой слово «бытие» звучало аж четыре раза. — «О бытии за гранью и гранях бытия», — тихо хмыкнул Шурф, явно начиная слегка оттаивать. Размышления об абстрактных материях всегда действовали на него вдохновляюще. — На редкость бездарное сочинение. — Всегда знал, что взгляды на самое главное у нас с тобой совпадают, — я кивнул. — Так вот, единственное, что я вынес из всех этих бесед — это то, что Тень не равна личности, не равна приобретенному опыту и — сейчас я скажу самое главное, трепещи! — не равна нашему истинному «я». — Разумеется, — Лонли-Локли и не подумал восторгаться моими достижениями на ниве прикладной философии. — Из этого следует очень простой ответ на тот вопрос, который ты задал мне на крыше, — я машинально сунул руку в карман, чтобы достать сигарет, но наткнулся там на платок и теперь бестолково вертел его в пальцах. — Твоя… твои чувства, которые доставляют тебе столько беспокойства, просто свойственны не твоей Тени, а какой-то иной твоей части. Какой именно — можешь понять только ты сам, но это и есть та причина, по которой я никогда об этом не упоминал. Ты хотел знать, ощущал ли я их, когда мы совершали Обмен Ульвиара — так вот, не ощущал. В отличие от желаний Рыбника или тяги к классификации всего на свете. Шурф вдруг потянулся, коснулся моего измятого платка, и тот коротко вспыхнул, распадаясь невесомым холодным пеплом вместе со всеми остальными, которые были к нему привязаны. Я вздрогнул от неожиданности, хотя эта гирлянда, даже в виде обрывка, меня самого тоже уже изрядно раздражала. — Ты прав, Макс, — спокойно ответил мой друг. — По какой-то причине я не учел такой возможности, сосредоточившись не на сути своего вопроса, а на… интенсивности ощущений. Но теперь у меня есть разумное объяснение, и это открывает довольно обширную… — Но это не значит, что я был не в курсе, — перебил его я. Перебил потому, что почувствовал: если не скажу сейчас, то сегодня уже не смогу, и мы снова замнем тему, как случалось уже не раз. Все-таки назвать меня храбрым было бы изрядным преувеличением, а произнести эти слова вслух явно входило в дюжину самых смелых поступков в моей жизни. Шурф осекся. Я смотрел вперед и вниз, туда, где между плотно сплетенными ветками проблескивала лента реки, но чувствовал его взгляд на своем лице так отчетливо, словно он залепил мне пощечину. Даже кожа начала гореть. — Довольно сложно ничего не заметить, когда становишься настолько… не знаю, как сказать, — наконец заставил себя продолжить я. — «Близким» — не совсем верное слово, скорее «вместе». А еще — когда дорогое начальство то и дело бросает сочувственно-понимающие взгляды, а один известный тебе нюхач довольно регулярно заявляет, что от нас, видишь ли, пахнет так, будто мы — пара, да и прочие наши знакомые не отличаются особой тактичностью. Даже Луукфи как-то спросил меня, по какой такой причине я теперь решил жить отдельно от тебя. «Теперь», представляешь? И вообще я уверен, что у наших дражайших коллег давным-давно действует тайный тотализатор, и я собираюсь запросить у них свою — нашу то есть — долю, как только выясню, кто сорвал банк. Я прекрасно осознавал, что меня несет. Мне вообще свойственно трещать без умолку, когда я нервничаю, а сейчас я не просто нервничал — я был настолько взвинчен, что сам этого уже почти не замечал, просто плыл по своему внутреннему течению, стараясь только не захлебнуться вовсе. — Я понимаю, Макс, — совершенно спокойно сказал Шурф. Его космического самообладания хватило даже на то, чтобы сочувственно похлопать меня по локтю. Воистину неистощимы внутренние резервы у этого потрясающего парня. — Приношу тебе свои извинения за то, что по моей вине ты оказался в такой ситуации. Думаю, мне стоит поговорить с бывшими коллегами. — Теряюсь в догадках, что именно ты собираешься им сказать, — пробормотал я себе под нос. Не то чтобы я в самом деле интересовался этим фактом, скорее пытался слегка потянуть время, чтобы глотнуть воздуха и продолжить свою пламенную речь. Но Лонли-Локли воспринял мой вопрос со свойственной ему прямолинейностью. — Для начала напомню, что вмешиваться в личные дела того, кто к этому не расположен, — поведение, недостойное высокопоставленных государственных служащих, если даже не принимать в расчет вашу дружескую связь и желание ее сохранить. Тем более, что в той культурной парадигме, которую ты до сих пор считаешь своим прошлым и как следствие переносишь в настоящее, интимные отношения между двумя мужчинами считаются чем-то, чего нужно стыдиться, хотя мне, как и большей части населения нашего Мира и тех немногих, в которых я уже успел как следует осмотреться, эта концепция представляется крайне нелепой и идущей вразрез с человеческой природой. Понятия не имею, как он умудрился выдать все это настолько нейтральным тоном и даже не запнувшись — у меня-то самого уши предательски загорелись даже притом, что я уже давным-давно с ним согласен. Видимо, это рудиментарный симптом, что-то вроде ломоты в давно отпавшем хвосте. — Не считаю. — Прости? Я вдруг понял, что улыбаюсь, потому что снова обрел правильный вектор в разговоре. — Конкретно эту концепцию я уже очень давно не считаю своим прошлым. И настоящим тем более. Вот теперь мне в самом деле удалось поставить его в тупик. — Сложно сказать, с каких пор, — продолжил я. — Просто однажды наступил момент, когда мне пришлось выбирать: считать неверным то, что мне настойчиво вбивали в голову неприятные по большей части люди из мифического прошлого, или то, что я сам чувствовал. Хотелось бы, конечно, сказать, что определиться было легко, и я мгновенно оставил все сомнения, но ты же понимаешь, что это было не так. Кажется, где-то в одном из коридоров Мохнатого дома до сих пор есть вмятина от моей головы, которой я решил хорошенько побиться об стену в поисках решения. Впрочем, результат меня все равно устраивает. Я имею в виду свои изменившиеся представления о том, что можно и чего нельзя делать и чувствовать, а не вмятину, конечно. — Мне кажется, ты переоцениваешь мои мыслительные способности, — медленно проговорил Шурф. Кажется, он пытался подышать на какое-то немыслимое количество счетов, но в моей компании ему то и дело это не удается, такая уж у меня суперспособность. — Потому что то, что ты говоришь, складывается в единственный возможный вывод. — Что мне нравятся мужчины? — я постарался сказать это как можно беззаботнее, правда пальцы сцепил так, что костяшки отозвались болью, но это, честное слово, было не так уж существенно. — Ты все верно понимаешь. Ну то есть, почти верно. Лонли-Локли ничего не ответил, и я сделал последний шаг — по ощущениям, в ту самую пропасть, в которую мы оба так беспечно свесили ноги. Моя судьба всегда питала слабость к слишком грубым метафорам. — По правде говоря, мне нравишься ты. Кажется, если бы в этот момент Шурфа поразила молния, это произвело бы меньший эффект. По-моему, он вовсе перестал дышать на некоторое время и просто разглядывал меня, чуть приоткрыв рот, так что я физически кожей чувствовал этот его взгляд, мечущийся от моего лица к рукам и потом обратно — к щеке, кончику носа, уху, опять к сцепленным пальцам, снова к щеке… — Так какого. Драного вурдалака. Ты. Все это время. Морочил. Мне. Голову? — наконец чуть слышно, но предельно четко и раздельно поинтересовался он. Я буквально слышал, как внутри него бесится и воет Рыбник, пытаясь зубами выгрызть себе дорогу наружу, как дрожат и скрежещут звеньями едва удерживающие его ментальные цепи. Я знал, что стоит ему вырваться — и на этот раз мне не удастся остаться невредимым, вопрос состоял скорее в том, хватит ли потом досточтимому сэру Скалдуару Ван Дуфунбуху, нашему Мастеру Сопровождающему Мертвых, материала, чтобы собрать из него нечто, плюс-минус напоминающее меня при жизни, для достойных похорон. И все же я не боялся. Как не боялся его ни единого дня с момента нашего знакомства, потому что подспудно всегда точно знал: моя жизнь в списке его приоритетов стоит куда выше всего остального. Так уж ему не повезло. Я вздохнул, чуть отодвинулся от края плиты, поджал ноги, усаживаясь устойчивее, и развернулся к Шурфу. Осторожно, зная, что каждое мое движение может его спровоцировать, взял его ладонь в свои — та показалась мне ледяной и совершенно безвольной, будто все свои силы он тратил на то, что бушевало у него внутри, — и чуть сжал. — Потому что ты не дослушал меня до конца, а я, между прочим, всю эту кашу невольно и заварил, — негромко сказал я. — Я понимаю, что меня довольно сложно воспринимать всерьез, но я, увы, Вершитель. Хочу я или нет, это аукается массой разных последствий. Вот и ты, к сожалению, попал под мое влияние еще тогда, когда я понятия не имел о своих способностях. Пальцы в моих руках дрогнули, словно Шурф хотел вырвать их, но в последний момент не стал. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, тоже разворачиваясь лицом ко мне. Мне вдруг подумалось, что мы, должно быть, очень живописно смотрелись над этим обрывом: две фигурки в безупречно-белой мантии и сером кое-как намотанном лоохи, на то и дело проблескивающем золотыми искрами камне, на фоне розовеющего то ли рассветом, то ли закатом неба — я так и не поинтересовался, в какой части света и дня мы находились. — Ты помнишь момент нашего знакомства? Миллион лет назад, в доме старого сэра Маклука? Ты тогда увидел странного, не похожего ни на кого из твоих знакомых человека, которого не слишком умело пытались выдать за варвара с границ. Нелепого, неумелого, но, возможно, занимательного тайной своего происхождения. Я могу ошибаться в деталях, но в целом я же прав? — я дождался его недоуменного кивка и продолжил. — А теперь попробуй представить, как все это выглядело для меня. Те люди, с которыми я на тот момент успел познакомиться в этом Мире, были вообще-то вполне себе могущественными колдунами, они не то что превосходили меня по всем умениям, у меня не хватало фантазии даже просто вообразить самые банальные их действия. И тут они признают, что есть кто-то, способный справиться с проблемой гораздо лучше, чем они — и на арене появляешься ты. — Я усмехнулся, вспомнив этот момент так отчетливо, словно он был вчера. — Входишь весь такой в белом, выражение лица невозмутимое, будто все наше дело (смертельно опасное, как мне объяснили) не стоит даже вздернутой брови, мечешь молнии чуть ли не голыми руками. И я, разумеется, немедленно преисполнился восторженной жадности и где-то внутри завопил «хочу-хочу-хочу!». А дальше… дальше ты все знаешь. Я аккуратно уложил ладонь Шурфа обратно ему на бедро и отвел руки. Вспомнил вдруг, что уже давно смертельно хочу закурить, выудил из Щели пачку и по привычке вынул сразу две сигареты: одну себе, одну — ему. Умудрился даже улыбнуться, отдавая часть добычи адресату. Наконец щелкнул пальцами, вызывая огонек, зажмурился, вдыхая до глубины легких горький дым, и подумал: ну вот и все. — И это все? Шурф так и не прикурил — просто зажал сигарету в пальцах, рассматривая ее так пристально, словно только что впервые увидел эту странную курительную палочку. И голос его звучал странно. Вернее, он звучал почти как обычно: спокойно, даже деловито, с той толикой внутреннего напряжения, которая выдает скорее любопытство, чем душевный надлом, — и это-то и было странно. Честно говоря, после своего монолога я ожидал очередного неслышимого уху рыка Рыбника, сухого замечания в стиле приснопамятного Мастера Пресекающего или даже отголоска истерики в моем собственном стиле, раз уж Шурфу сегодня приспичило поиграть в Обмен Ульвиара. И получив совершенно противоположную реакцию, я… обиделся. В самом деле: я тут делюсь с человеком драмой, масштабы которой мне самому представляются просто-таки необозримыми, рассуждаю об устройстве Вселенной и своем месте среди ее винтиков, выплескиваю все то, что отравляет каждый радостный момент, проведенный с ним рядом — и где положенная реакция? — А тебе мало? — огрызнулся я, нахохливаясь и пытаясь плотнее закутаться в лоохи: я вдруг почувствовал, что тот самый ветер, который так резво гнал облака над нами и ворошил древесные кроны внизу, нас тоже не обошел своим слишком уж бодрящим вниманием. Лонли-Локли чуть повел пальцами, и я тут же ощутил, как воздух вокруг обнимает меня ласковым теплым коконом. Сам я о простейшей бытовой магии, разумеется, то и дело забываю, как не догадался и сейчас применить элементарное согревающее заклятие. Но благодарить его я не стал, только насупившись еще больше. — Не сердись, — очень мягко попросил Шурф. — Я всего лишь хотел уточнить: то, что мои чувства к тебе могут быть вызваны не моей собственной природой, а твоим вершительским желанием — это единственная причина, по которой ты до сих пор ничего не предпринимал? Я неохотно дернул плечом. Какая разница, единственная или нет, если она совершенно непреодолима? — Макс, ответь мне, пожалуйста, — он настойчиво пытался поймать мой взгляд, а я так же упрямо отводил его, делая вид, что мне чрезвычайно интересен пейзаж вокруг. — Это в самом деле важно. А потом, если тебе все еще будет необходимо, можешь дуться на меня хоть дюжину дней, я никак не буду этому мешать. — Ты переоцениваешь мои способности, — вздохнул я. — Некоторые вещи неподвластны даже мне, к примеру, обижаться на тебя дольше дюжины минут. У меня и сейчас, видишь, не то чтобы очень хорошо получилось. Я докурил и из чисто мальчишеского хулиганства бросил окурок вниз. Кажется, Шурф все же успел испепелить его в полете, но я уже был сосредоточен на другом. — Да, это единственная причина, — твердо сказал я. В самом деле, не пересказывать же ему то, как долго и непросто я преодолевал все стадии принятия того факта, что я, оказывается, влюблен в своего лучшего друга. Думаю, попытайся я сформулировать все это словами для себя самого, мне стало бы невыносимо скучно примерно на второй минуте. К тому же, несомненный плюс моего нынешнего положения заключался в том, что все сомнения на этот счет, хвала Магистрам, остались позади, и вспоминать, как я оказался в нынешней точке, не было ни желания, ни, по правде говоря, сил. — Все-таки тебе недостает классического местного образования. А также привычки мыслить логически, — я с удивлением наблюдал, как на лице Шурфа расцветает поначалу едва приметная, а потом все более и более отчетливая улыбка. — Обычно это скорее плюс, поскольку интуитивные действия — твоя сильная сторона. Но иногда, как сейчас, это приводит к довольно досадным последствиям. — По-моему, в нынешнем случае я как раз предельно логичен! — возмутился я. — Если бы это было не так, я бы не задумываясь снова выкинул какой-нибудь дурацкий фокус в привычном стиле. К примеру, ввалился бы к тебе в кабинет посреди очередного совещания и выпалил бы все как есть, и что бы ты тогда делал? — Вероятно, давным-давно объяснил тебе, в чем именно твоя ошибка, — спокойно ответил он. — Разумеется, после того, как извинился бы перед теми, кто присутствовал на совещании. — Я сейчас снова обижусь, и на этот раз есть шанс, что даже больше, чем на дюжину минут, — пригрозил я. Вообще-то это было не совсем правдой. В том, как улыбался Шурф, как тепло звучало каждое его слово, было столько чистой, ласковой надежды, что у меня снова ощутимо закружилась голова, и на этот раз узоры на камне были совершенно не при чем. Я изо всех сил пытался убедить себя в том, что расслабляться рано: на моей памяти было несколько вопиющих случаев, когда Лонли-Локли ошибался, и кто сказал, что нынче не один из них? Но мое дурацкое сердце, видимо, когда-то переняло у своего мистического близнеца беспардонную манеру предрекать ближайшее будущее, и сейчас оно билось с таким радостным предвкушающим энтузиазмом, что я едва удерживался от того, чтобы взлететь. — Сначала выслушай меня, — попросил Шурф. И умолк, в лучших традициях господина Почтеннейшего Начальника. Вообще-то раньше я не замечал за ним подобных садистских наклонностей, но был готов признать, что он выбрал идеальный момент для того, чтобы их обрести: сегодня, после того, как мы знатно вымотали друг другу нервы, эта деталь казалась просто очаровательным дополнением, милой виньеткой. — Знаешь, я хотел начать с уандукских философов, — наконец проговорил он, — которые еще несколько тысяч лет назад вполне достоверно доказали, что любая магия, направленная на подчинение воли, имеет свои ограничения. И решающим фактором является то, знает ли объект о том, что на него пытаются воздействовать. Чем могущественнее маг, которого пытаются заколдовать, тем больше шансов, что ничего вовсе не удастся или что наложенные на него заклятья исказятся, причем в совершенно непредсказуемую сторону. Но чаще всего они просто ослабевают, поскольку собственная воля жертвы вовсю сопротивляется внешнему воздействию. — Что-то я не заметил, чтобы кто-то бежал нарушать Заклятье Тайного Запрета, который наложил Магистр Чьольве, — пробурчал я. — Разумеется, все зависит еще и от личного могущества того, кто пытается эту волю подчинить, — кивнул Шурф. — Но ты не учитываешь того факта, что о заклятье знала лишь горстка людей, которые, к тому же, в основном были не писателями, а путешественниками. Все остальное население Мира понятия не имело, что им что-то запретили. Я же говорю именно о тех случаях, когда две воли — колдующего и того, кого пытаются заколдовать — приходят в противостояние. — Хочешь сказать, что поскольку ты был в курсе моих вершительских способностей, то смог противостоять моему влиянию? — довольно кисло поинтересовался я. Радостная легкость, еще минуту назад заполнявшая меня, словно воздушный шарик, постепенно улетучивалась, и я поймал себя на том, что потихоньку приучаю себя к мысли об очередном разочаровании. — Прости, дружище, я, конечно, считаю тебя очень крутым колдуном и прекрасно понимаю, что в магии, будь то Очевидная или Истинная, мне никогда с тобой не тягаться. Но мне вбили в голову, что речь идет о совершенно ином воздействии, и я не уверен, что к нему применимы доводы древних философов, пусть даже уандукских. — Я предполагал, что тебе этот аргумент покажется малоубедительным, — подозрительно легко согласился Шурф. — Потому не буду пересказывать тебе полностью ни их доводы, ни еще несколько тысячелетий философско-магической мысли, хотя в другой ситуации мне непременно пришлось бы это сделать. Но ты, так уж вышло, сам облегчил мне работу. — Неужели? — вздохнул я. — И когда только успел? — Не так уж давно, — Лонли-Локли пожал плечами. — Минувшей осенью, если быть точным. Я нахмурился, прокручивая в голове события примерно полугодичной давности, и невольно поморщился, сообразив, что именно тогда окончилась история с Агатой. Вся эта эпопея с ее поездом здорово выбила меня из колеи, и даже наши последующие прогулки по осуществленным Мирам из ее фантазий не стерли привкуса горечи, неизменно возникавшего на языке каждый раз, когда я вспоминал о предшествовавших им событиях. Вот и сейчас мне моментально снова стало зябко, несмотря на согревающие чары, и я досадливо покачал головой. — Что именно из моих беспорядочных и бессмысленных метаний в тот период кажется тебе полезным? Шурф посмотрел на меня с терпеливой укоризной, как повидавший виды учитель на великовозрастного олуха-второгодника. — Вспомни тот момент, когда ты меня спас с помощью своего Смертного шара. Я отчаянно замотал головой: вот уж о чем мне точно не хотелось вспоминать, я вообще сразу постарался как можно быстрее и качественнее выкинуть из памяти этот эпизод от начала и до конца. Некоторые моменты моя психика просто не в состоянии переварить, и вид блистательного сэра Лонли-Локли, бессильным кулем валящегося в в собственное кресло — определенно один из них. Да и расшвыриваться смертельно опасными заклятьями в друзей — удовольствие ниже среднего, хвала Магистрам, что делать это мне приходится крайне редко. — Макс, прекрати паниковать, — строго сказал Шурф. — Я не пытаюсь напугать тебя еще сильнее, чем тебе самому это удалось, как раз наоборот. Ты можешь повторить дословно приказ, который тогда мне отдал? Я хмыкнул. — За дословностью — это не ко мне, я же уже через минуту забыл, что именно говорил, как только убедился, что с тобой все в порядке. Кажется… кажется, я просил тебя прийти в себя или вернуть силы, что-то в этом роде. — «Приказываю тебе снова обрести телесность, силу, могущество и навсегда освободиться от моей власти», — скучным протокольным тоном процитировал Лонли-Локли. — Ну предположим, — кивнул я. — И что с того? Шурф посмотрел на меня так растерянно, что я немедленно снова начал нервничать. И срочно искать причину его замешательства. И — наконец-то — думать. Очень вовремя: уверен, еще минута — и мой друг наверняка прикончил бы меня, просто из милосердия, чтобы не жил на свете таким беспросветным идиотом. — Навсегда освободиться от моей власти, — медленно проговорил я. Слова перекатывались на языке, словно куманские медовые леденцы, сладкие настолько, что я почти уже не чувствовал их вкуса. — Так это что же?.. — Те самые пять слов, которые легко решают твою этическую дилемму. — Решают, точно, — тупо повторил я. — А ты в эти полгода… для тебя ничего не изменилось? Шурф ничего не сказал, только очень выразительно вздернул бровь. В самом деле, сообразил я, оказались бы мы сегодня здесь, если бы его чувства не остались прежними? Я кивнул, принимая ответ. Потом еще раз. А потом откинулся назад, укладываясь спиной на гладкий камень, и закрыл лицо руками. Где-то внутри с невыносимым грохотом рушилась скала, многие годы преспокойно почивавшая у меня на сердце, и отвыкший от легкости орган незамедлительно заявил о себе такой болью, что мне пришлось закусить губу, просто чтобы не завыть. Наверное, примерно так сам Лонли-Локли чувствовал себя, когда развязывался им же затянутый узел проклятия на его судьбе. Тогда я не понимал, как громадное чувство освобождения может продрать насквозь, пройдясь словно бы тупым кинжалом от горла до самых ступней, но теперь ощутил сполна, и если бы в тот момент меня спросили, хотел ли я такого исхода, я бы довольно долго колебался, прежде чем ответить согласием. Я даже честно вспомнил о дыхательных упражнениях: поначалу вместо них получались какие-то полувсхлипы, но уже на пятой или шестой попытке мне удалось вдохнуть относительно бесшумно. Впрочем, до идеальной техники это было так же далеко, как в день знакомства с этой грешной гимнастикой. А потом я ощутил чужую ладонь, легко прошедшуюся по моим волосам. И еще, почти невесомо, едва касаясь. И снова — неторопливо и в то же время несмело, словно вопросительно. И я, разумеется, ухватился за нее — а что мне вообще оставалось делать? — и сжал в своих так крепко, как только мог. — Если ты не возражаешь, я бы предпочел сегодня остаться с функционирующими пальцами, — улыбка в голосе Шурфа была настолько ощутимой, что даже под моими зажмуренными веками стало светлее. Впрочем, возможно, это был очередной косой солнечный луч, скользнувший по краю плиты и заодно по нам. «Все-таки рассвет», — подумал я, чуть ослабляя хватку. И тут же притянул плененную руку к щеке. Вообще-то мне очень хотелось ее поцеловать, но я подозревал, что еще одной встряски мой и так изрядно потрепанный организм сегодня просто не выдержит. Возможно, просто лишится сознания, а может, и вовсе развоплотится, кто меня знает, на что я способен. В любом случае, исчезать мне сейчас было категорически нельзя, никаким способом: у меня только что появилось великое множество планов на ближайшее время. Поэтому я просто прижался к ладони Шурфа, наверняка царапая ее щетиной — обновить сегодня бреющее заклинание я, разумеется, снова забыл. И замер. И он замер тоже — во всяком случае, я не ощущал и не слышал чтобы он шевелился и был безмерно ему за это благодарен. И только спустя несколько проведенных в таком положении минут я решился открыть глаза. Лонли-Локли сидел совсем близко, глядя куда-то вдаль; в розовато-золотистом свете едва поднявшегося над горизонтом солнца его лицо казалось почти таким же, как на Темной стороне, юным и удивительно беззаботным, будто не было в его судьбе ни единого дурного дня; неизменно прямая спина выглядела символом не железной воли, а стремления ввысь, а в особом развороте плеч я тут же узнал собственное ощущение раскрывающихся крыльев. — Шурф, — тихонько позвал я. Дождался, пока он переведет на меня слегка растерянный, очень теплый, совершенно беззащитный взгляд, и продолжил: — Мне кажется, ты отыскал идеальное место для пикника. Он огляделся, будто впервые дал себе труд рассмотреть и плиту, и скалы, на которых она так удачно покоилась, и отважный плющ, карабкавшийся по казавшимся фатально острыми утесам, и качнул головой. — Вообще-то не отыскал, а создал. — В каком это смысле? — опешил я. — В буквальном, разумеется. Я же говорил тебе, что нашел, куда потратить избыток сил. Природная магия обычно отнимает немало энергии, а именно это и было моей целью. Вызывать грозу или ураган — довольно долгий процесс, а вот создать это плато довольно просто и отнимает всего несколько секунд — если располагаешь достаточным количеством сил, конечно. — Ну ничего себе! — я сел и ковырнул камень у своей ноги, словно ожидал, что тот вдруг окажется пластилиновым. Но он, конечно, остался невредим. Уж если Шурф берется что-то делать, то делает это на совесть. — Научишь? Он смерил меня оценивающим взглядом. — Если пообещаешь не заваливать столицу подобными камнями. Не думаю, что крыша Мохнатого дома имеет достаточный запас прочности, чтобы выдержать такой вес. — Ну не совсем же я дурак, — фыркнул я, слегка смутившись: по правде говоря, первой моей мыслью было водрузить что-то подобное, размерами несколько скромнее, на стол Джуффину. — Нет так нет, буду играть по твоим правилам. — В таком случае научу, — смилостивился он. — Но сначала обещанный тобой пикник. Мне, знаешь ли, не довелось вчера даже пообедать, не то что поужинать. Я охнул в не слишком даже притворном ужасе и достал ему традиционную кружку ароматного чая. А вслед за этим крошечную чашечку эспрессо уже для себя, а потом еще одну, побольше, чтобы цедить уже без спешки, и еще горячий металлический поднос с каким-то сладко и пряно пахнущим пирогом, и целую головку сыра, и диковинные шипастые фрукты, обернутые в желтоватую прозрачную бумагу, и кулек конфет в разноцветных блестящих фантиках, и миску салата, подозрительно смахивающего на банальный оливье, и громадный багет чуть ли не двухметровой длины, и дюжину плошек с какими-то паштетами, и кусок торта с розовой глазурью… и остановился только тогда, когда заставил все свободное пространство вокруг нас и осознал, что следующую тарелку (с чем-то, по запаху напоминавшим колбасу, но почему-то в форме куба) ставить просто некуда. Так и остался сидеть с ней на коленях, медленно осознавая, что вообще-то совершенно не голоден. Зато, кажется, абсолютно счастлив. А его руку я так и не отпустил. И не мог даже приблизительно предсказать тот момент, когда мне захочется это сделать. Возможно, завтра. Или будущим летом. Или, скажем, через полтысячи лет. Но и в этом я, честно говоря, крепко сомневался.