Любовь всему божественному противоестественна

Сатору мог бы провести свой единственный выходной немного по-другому. Нет, он, блядь, мечтал провести его иначе. Как? Да как угодно: поспать до обеда, а потом сходить поесть крепы в новую, только что открывшуюся палатку рядом с домом, мог бы просто сидеть в парке, подставив лицо под лучи летнего солнца. Мог бы ещё дохера чего, но вот он! Укутанный в парадное кимоно, тащится в глухую деревушку по делам клана. К черту. — И надо было гребанному старику так рано подыхать, — Годжо в который раз тяжело вздыхает, поправляя воротник. Учительская форма куда удобнее, хотя ему, с детства росшему среди традиционной до оскомины обстановке, если честно, без разницы, что носить. Машина тащится по грунтовке вот уже минут двадцать, и думается, что телепортироваться было бы куда быстрее, но все эти приличия, которые так любят блюсти старики, погрязшие в своей паранойе настолько, что клановые встречи теперь проходят только на нейтральных территориях, однажды его доконают. Нет, серьезно. Какого хрена Сатору должен ехать через всю Японию только ради того, чтобы послушать бессмысленное брюзжание? Один несложный пасс руками и… он так никогда не поступит, но. Но запасной вариант нужно всегда держать в голове.

***

Обычный старый храм, но с первого взгляда видно, что о нем заботятся. Свежее дерево, аккуратно вымощенные дорожки, ухоженные клумбы и деревья. Возможно, Сатору тут даже бы понравилось, не маячь впереди нудное собрание старейшин. Ладно. Охуеть. Он не против собрания. Стал не против, когда его наконец-то нашел монах, который должен был сопровождать Годжо.

***

Кажется, Сатору немного запал. Ну, так. Совсем чуть-чуть. Запал на чертового монаха из храма. Сначала он подумал, что как пубертатный подросток повелся на внешность, но посмотреть там действительно было на что. Традиционная японская красота — узкий разрез глаз, тонкие брови, прямой нос. Сатору пялился пару минут, пока его не позвали: — Годжо-сама? — и блядь, и пиздец, и сука! Голос у монаха оказался таким вкрадчивым и бархатным, что. ЧТО. Блядь, да Сатору никогда не думал, что голос вообще может быть «бархатным»! Оказывается, может. Он никогда и цвет глаз своих бывших пассий не запоминал. Имея в арсенале технику шести глаз, даже не удосуживался запоминать лица. И вот теперь Годжо знает, что у монаха, осевшего где-то в храме посреди ебаного нихуя — фиолетовые глаза. Как горная лаванда. Блядь, Как банальная лаванда, как фиолетовый из-под его пальцев, как северный закат на краю мира. Как причина взять лишний выходной, чтобы еще раз оглядеть территорию храма в личных интересах.

***

Окей. Нужно признать, что Сатору совершенно точно запал на этого монаха. Он верной псиной таскается в храм каждую свободную минуту, да благословенна будет его техника, пьет чай, сжирает как саранча все печенье и говорит-говорит-говорит буквально обо всем на свете, пока Сугуру его слушает с легкой улыбкой. Ах, да. Монаха зовут Гето Сугуру, и это просто музыка какая-то для ушей, а не имя. Да, Сатору совсем поплыл. Он подкатывает к Сугуру как может, сыплет комплиментами, улыбается широко и сахарно до инсулиновой комы, ведет себя как влюбленный придурок, а Гето и дела нет, он только милостиво кивает на все искрометные фразочки и игнорирует саторову ладонь на своем колене. Но не выгоняет Сатору, наоборот, всегда заваривает ему чай и соглашается слушать его болтовню, пока занимается своими «храмовыми делами», как говорит Годжо, особо не вникая в происходящее вокруг.

***

Сатору не оставляет все эти неловкие подростковые попытки стать чуть-чуть ближе к Сугуру: садится рядом, когда приходит (телепортируется сразу же после завершенной миссии) пообедать, изо всех сил делая вид, что он просто мимо проходил, ой, Сугуру, и ты здесь? Как будто случайно сталкивает их руки, и боже, кожа Гето всегда горячая, как будто у него вместо крови лава. На очередной неспешной прогулке по лесу вокруг территории храма Сатору достает листик из сплошного потока черных волос, чувствуя себя едва ли не девственником — щеки краснеют, а конечности кажутся неуправляемыми. И пока Сугуру не успел заметить или спросить что-то, первым начинает его забалтывать: — Я ещё в первый раз увидел, что тут ни одного проклятия, — место и правда благодатное, особенно, когда твоя работа — вычищать последствия уродливых, разросшихся до уровня нечисти эмоций обычных людей. Гето не оборачивается, просто идёт вперед по одному ему известным тайным тропинкам. Но все же отвечает: — Да, когда я пришел служить в храм, то изгнал все, что были в округе, — он просто пожимает плечами, словно это обычное дело, — а новые не появляются, потому что обезья… м-м, сюда добираются только шаманы. Приходится несколько раз повторить про себя сказанное, чтобы до Годжо дошло, что монах не так прост, как ему казалось. Он мечется по Сугуру всеми шестью глазами, спрашивая у себя, почему не додумался сделать это раньше. — Ты тянешь на особый уровень, — Сатору присвистывает. Это упущение, что такой талант остается где-то в глуши. — Тебя бы в Токио с руками оторвали. Он хочет добавить ещё кучу всего, про колледж, про то, что рук не хватает, и особенно про то, что хотел бы увидеть Сугуру в действии, но его резко обрывают: — Никакого города! Никаких… — вспышка ярости быстро затихает, и Гето неловко потирает шею, словно смутившись собственных эмоций, — здесь нет немагов, и я хотел бы это так и оставить. Сатору что-то невнятно мычит в ответ, пробираясь следом за широкой спиной в заросли. Он не настаивает. Просто надеется, что Сугуру когда-нибудь сам ему расскажет.

***

Постоянно ошиваться у Сугуру в храме становится рутиной, прочно вошедшей в жизнь Сатору за пару последних месяцев. Его знают все немногочисленные служители храма, редкие прихожане и даже милый старичок на потрепанном временем пикапе, привозящий в храм запасы еды, дружелюбно здоровается с ним каждый раз. Да у Сатору даже свой футон уже есть, а заодно кружка и палочки для еды. Можно решить, что он живет в храме, потому что форменный гакуран уже насквозь пропитался запахом благовоний. И все хорошо, даже замечательно. Но их отношения с Сугуру остаются настолько целомудренными, что Сатору и сам начинает верить, что у них с Гето ничего ближе и быть не может, чем простая дружба.

***

У Сатору шесть ебаных глаз, а видит он ровно нихуя. Потому что пропускает, как Сугуру поспешно прячет пакет со стола из любимой кондитерской Годжо. Вау, вот это так совпадение, что каждый раз у него оказываются те самые моти, представляете? Шесть глаз совершенно слепы, когда Гето поправляет хаори на Сатору дольше нужного, стряхивая невидимые пылинки. И куда это я умудрился залезть, думает Сатору. И пора бы ему заметить, что их прогулки становятся все длиннее, все дальше от посторонних глаз. И что Сугуру находит в его волосах по десять листиков за раз? А может, ну так, смеха для, стоит заметить, что пальцы Сугуру совершенно естественно пробираются сквозь полыхающую проклятой энергией бесконечность, чтобы скромно расправить складку на хаори? Думай, Сатору, думай!

***

Сатору уже давно не посягает на личное пространство Гето — перенял манеру поведения у него же. Привык чинно сидеть за столом, держать уважительную дистанцию, даже пошлостями сыпать перестал, а это где вообще видано? Если по первой он обязательно отвешивал Сугуру отвратительный комплимент, когда видел его в обычной одежде, что-то вроде «ну и задница, без такой в монахи не берут, да?» То сейчас он молчит и вежливо улыбается. И Сугуру смотрит на него, на это небрежно завязанное кимоно, одолженное у Гето, когда Сатору внезапно (нихрена не внезапно, ночует он почти каждый день, но одежду всегда берет у Сугуру) решил остаться на ночь. Смотрит, как еле держится на плечах кусок ткани, на влажные после душа волосы, на то, как Сатору щурится даже от приглушенного света. У Сугуру один вопрос — какого хуя?

***

Какого хуя, продолжает думать Сугуру, когда садится перед Сатору, чтобы налить себе чай. На нем до греховного незапахнутое кимоно, но Годжо даже глазом не ведет в его сторону. Но, нет. Сугуру очевидно взрослый мужик, и пользоваться уловками из сериалов для домохозяек он не будет. Очевидно, что в реальной жизни вырез до пупка и сиськи наружу ещё никому не помогали переспать с человеком, на которого дрочишь последние несколько месяцев. Это глупо. Ну, повторять все эти ужимки главных героинь. Тяжелый поток волос разливается по плечам и столешнице, стоит пальцам ловко выдернуть канзаши из тугого пучка. Это точно должно сработать. Уловки из сериала не работают. Сатору так и не отрывается от телефона, лишь мельком взглянув спрашивает: — Не замерзнешь? Ты бы прикрылся. Сугуру уже готов согласиться сам с собой, что придумал себе все эти голодные взгляды и намеки ниже пояса от Сатору. Ему даже стыдно, что он притащил в их дружбу свои недомолвки и тайные, совсем не дружеские намерения. Поэтому он просто желает спокойной ночи Сатору и закрывает седзи перед его носом. Ничего такого. Именно так друзья и поступают. Да?

***

Сугуру вздрагивает, когда на плечо внезапно ложится тяжелая рука. Уснуть так и не удалось, и он тихой поступью сбежал на улицу, чтобы покурить. При служащих храма он старался не доставать сигареты и облюбовал себе тихое местечко, куда обычно никто не ходил. — Как ты меня… — Гето не удивился, поняв, что ладонь принадлежит Сатору. — А-а, твоя техника. Он сгребает Годжо одной рукой под свое теплое хаори. Тот выбежал лишь в домашнем кимоно и теперь забавно мерз, синея губами и пальцами. Иногда удивляло, как Сугуру, не терпящий чужих рук и воздвигнувший стену, непробиваемее, чем бесконечность, был удивительно тактильным только с Сатору, разрешая греть о себя ледяные конечности и прятаться носом в шею, потому что Годжо терпеть не мог сигаретный дым. Все, о чем сейчас может думать Сатору, — это то, что если сейчас он не выберется из хватки Сугуру, не отойдет подальше, чтобы зябкий ночной воздух проветрил его мозги, у него позорно встанет, и будет сложно скрыть стояк под тонкой тканью. Но Гето, видимо, задумавшись о чем-то своем, так и держит руку на талии, рассеянно поглаживая большим пальцем выступающую тазобедренную косточку. — Сугуру-у, — Годжо все-таки подает жалобный голос, когда становится совсем невозможно терпеть ласку, — отпусти. Рука, словно ошпаренная, отдергивается от жилистого бока, почти что отталкивая от себя. И Сатору, буквально впечатанный в Сугуру, находит себя все еще непозволительно близко к его горячей коже. Он рвано выдыхает, пытаясь собрать себя в кучу, в одного взрослого человека, в главу сильнейшего клана. Но, блядь. Рядом с Гето он просто подросток, который впервые пытается подкатить к объекту обожания. Выходит на редкость хреново, но Сатору компенсирует это настойчивостью. Он не дает Сугуру далеко убрать руки, укладывает его ладонь себе на колено, а другую возвращает на талию. И когда на него удивлено падает фиолетовый прожектор взгляда, легко пожав плечами, Годжо, кажется, использует свой последний шанс: — У меня встал.

***

В комнате Сугуру они оказываются за пару минут. Кимоно, трусы, носки… все слетает с Сатору за считанные секунды, когда Гето вжимает его в тонкий футон. — У тебя, м-м, своеобразный способ согреться, — шутки на грани, тревожно дернувшийся кадык, когда сильные руки проходятся по откровенно нагому телу. — Может, выпьем чая да съедим этих мягких французских булок? Годжо чувствует, как его колени разводят в стороны без лишних сантиментов. Сугуру над ним — ёкай, не меньше: распущенные волосы, что щекочут бедра своими холеными концами, призрачная тень юкаты на широких плечах. Блядь. Сатору мечтал об этом последние полгода. И в реальности это сильно лучше, чем сцены в голове. — Пиздец, — Сугуру обхватывает его член без лишних раздумий, — Сатору-у, ты ебануться какой мокрый. Не то чтобы это стоило озвучивать вслух, но… предэякулят выступает на щели уретры крупными прозрачными каплями, и Сугуру небрежно размазывает их по набухшей головке большим пальцем. Ну, а что Сатору может ему ответить? Он толкается в руку, когда его стояк обхватывает кольцо из пальцев. Он так долго ждал хоть какой-то ответной реакции от Гето, что сейчас буквально готов на всё. И когда Сугуру просит его перевернуться на живот и пошире раздвинуть ноги… Это ебаный взрыв в голове, цунами, тайфун, техногенная катастрофа под названием Гето Сугуру. Он сплевывает в расселину между ягодиц, и Сатору отчаянно хочет попросить повторить то же самое, но уже ему в рот. Кажется, все-таки просит надломленным голосом, и Сугуру с милостивым терпением монаха, укладывает его на спину и притирается между саторовых бедер своим крупным членом, задевая пирсингом в головке стояк Годжо. Ладонь на щеке, внимательный взгляд глаза в глаза, Сугуру почти шепчет: — Давай, детка, открой свой ротик для меня. Сатору подается вперед, опирается на локти, открывает рот и высовывает язык, чуть ли не с мольбой глядя на Гето. Тот сразу же сплевывает, густая слюна тянется мутной ниточкой между губ. Годжо жадно глотает и рвется запустить язык в чужой рот, даром он ждал полгода, чтобы заполучить хотя бы невинный поцелуй. Сугуру лишь ухмыляется своим низким голосом и подхватывает его под бедра, чтобы впечатать в свой пах.

***

Все просто охуенно. Сатору — охуенный, отзывчивый на каждое прикосновение, он — как сгусток чистой разрушительной энергии, раскрасневшийся, жаждущий, нетерпеливо ерзает под умелыми руками Сугуру, сам подается на пальцы и… Блядь. Громкий до невозможности. До случайно сорванного голоса, без тормозов и без лишней скромности. Не стесняющийся показать, как ему хорошо. Приходится поспешно зажать чужой рот, чтобы он не перебудил всех своим первым громким стоном, стоило только протолкнуть в Сатору всего-то два пальца и оставить до смешного невинный поцелуй на шее. Они испуганно застыли, вцепившись в друг друга, вслушиваясь в ночь. За тонкими стенами были слышны только ветер с улицы и редкие мерные удары бамбука сикаодоси в саду. — Сугуру, — Сатору скулит шепотом, чтобы тот продолжал, — ещё. Он, заведенный до дрожи в коленках, до сбившегося дыхания, до лихорадочного блеска в этих своих невозможно голубых глазах. Сугуру даже неба ни разу такого не видел — тайфун посреди безупречной лазури океана. Но Гето держит себя в руках. Качает головой, с сожалением запахивая кимоно на Сатору. — Нас услышат, — просто объясняет он под разочарованным взглядом. На себе тоже поспешно расправляет складки ткани, укладывая в боксеры так и не желающий стать мягким стояк. Неудобно, но лучше так, чем с утра, краснея, объяснять, что за звуки раздавались из его спальни, и при чем тут, о боже, глава элитного клана Годжо-сама. — Я буду тихим, — но даже это обещание Сатору громогласно объявляет в пронзительной тишине комнаты. Сугуру глухо смеется в кулак, с нежностью рассматривая беспорядок, в который превратил Годжо. — Детка, — тут они оба нервно переглядываются. Чтобы спокойно обращаться к друг другу по именам, у них ушел месяц, не меньше. А теперь просто «детка»?! — Ты и тихо, это как… Он глубоко задумывается, пытаясь подобрать метафору, потому что все, что угодно, звучит отличной парой, по сравнению с Тору, слепленному из тысячи неловких вздохов, случайно оброненных слов и сотни нелепых звуков. Он даже во сне несет жуткую околесицу, которую слышно через тонкую стену. (Не то чтобы Сугуру прислушивался. Просто у него бессонница, окей?) — Ладно-ладно, — Сатору недовольно морщится, но только для вида, лишь бы Гето продолжал и дальше его успокаивающе гладить по спине, — но отсосать-то тебе можно?

***

Они не трахаются. Словно два только начавших встречаться подростка, которые едва распробовали петтинг, тихо запираются в комнате Сугуру по вечерам, запускают друг другу руку в трусы и… Господи, но это все равно лучше, чем любой секс, какой только был у Сатору. Но когда в очередной раз он приходит в себя после невозможно сладкой истомы, кончив в штаны лишь от того, что терся о бедро Гето, возникают, ну, не вопросы, а… Охуеть какие себе вопросы. Ужасно хочется большего, даже тогда, когда Сугуру, усадив его себе между ног, неспеша доводит до второго оргазма за вечер, тремя пальцами одной руки невыносимо медленно трахая его дырку, а другой — зажимая рот. И черт, Сатору вообще не против, потому что пальцы Сугуру — просто мечта, да и весь он сам — одна большая мечта из мокрых снов. Мог ли он вообще надеяться, что этот хмурый нелюдимый монах, носу не кажущий дальше крыльца своего храма, однажды так уверенно приберет его к своим рукам? Ну, как не хотеть большего? Особенно, если чувствуешь задницей чужой стояк? Который почему-то не в ней. В смысле, не в заднице. — Му-гу-у-у, — Сатору неразборчиво мычит в ладонь на своем лице, — давай ко мне? Я пиздец как хочу, чтобы ты уже познакомил мою задницу с принцем Альбертом. Гето как-то устало выдыхает в саторову шею, странно замирая. Это не первый раз, когда Годжо зовёт его к себе. Стоит дать согласие и секунда, как они переместятся в элитные апартаменты в центре Токио. Панорамные окна с лучшим видом и шампанское в комплекте, конечно. Но Сугуру никогда не соглашается. Обычно быстро переводит тему, отвлекает Сатору, или, как сейчас, вновь закрывает ему рот и лишь сильнее вдавливает пальцы в простату, заставляя извиваться в своих медвежьих объятиях.

***

— Нет, хер там, — Годжо, успевший отойти от часового издевательства Сугуру после неудобного вопроса, напирает с настойчивостью атомного ледокола, — почему мы не можем потрахаться у меня дома? Паника штормовой бурей зарождается на дне зрачка. Гето качает головой и поднимается с футона, чтобы сделать вид, что занят очередным охуеть-каким-важным-делом-давай-поговорим-позже. Но Сатору сразу же ловит его за руку, опрокидывая на матрас. Если по-хорошему не работает, то… — Сугуру, — он заползает на Гето сверху, припечатывая своим весом. Вообще-то, это должно быть очень убедительно — в нем сто девяносто пять сантиметров роста и сколько-то там килограмм веса. Сколько точно Годжо не знает, но в последнее время футболки стали чуть лучше сидеть на груди и в плечах, а форменные брюки обтянули задницу так, как никогда не обтягивали. Сугуру при их общих ужинах постоянно подкладывал дополнительную порцию мяса и чуть ли не с рук кормил. Так что. Сатору — очень убедительный! Но не для Сугуру. И очевидно, что ответы взрослые люди получают не так, но, блядь. Когда Гето отказался от дефолтного свидания в ресторане (был заказан лучший столик с любимой кухней Сугуру), Сатору решил, что, возможно, торопится. Может, нужно узнать друг друга лучше. Или начать с чего попроще? Но. Сука. Следом были отвергнуты даже вполне невинные варианты вроде парка аттракционов, пикника где-нибудь в парке с видом на Токийскую телебашню, или прогулки на лодках по распиаренному в газетах пруду с кувшинками. (Пруд как пруд, просто стал популярным после того, как на нем перевернулись две лодки, и какие-то геи сделали там друг другу предложение) Какие мысли могут возникнуть, когда тебя с завидной частотой отшивают? — Я тебе совсем не нравлюсь? — летняя улыбка сменяется вечной мерзлотой на лице Сатору, когда он все же решается спросить то, что прокрутил в собственной голове уже не одну сотню раз. И всегда не в свою пользу. — Ты поэтому со мной никуда не хочешь пойти? Сугуру под ним испуганно возится, сразу же хватая саторовы руки в замок из своих. По лицу можно прочесть — пытается что-то сказать. Что-то такое, в чем самому себе стыдно признаться.

***

— Люди, — тяжело выдыхает Сугуру, — обычные люди. И сразу же пристыжено отводит взгляд, рассматривая стену. Что бы это ни значило. — Э-э-э, — тупо тянет Сатору, подыскивая слова, — не можешь находиться в людных местах? Тогда свидание в картиной галлерее, конечно, отменяется, но кровать кинг-сайз в апартаментах на последних этажах высотки все еще радушно манит свежими простынями. — У меня дома нет людей, если тебя это смущает. Он все-таки слезает с Сугуру, уступая ему немного пространства. Но не слишком, горячая ладонь ложится на колено, ненавязчиво скользнув под подол кимоно. Всегда спокойный, без резких жестов и хаотичных движений Сугуру вдруг поджимает губы и нервно прочесывает черные блестящие пряди волос пальцами. Но Сатору не торопит. Чувствует внезапно появившееся напряжение. — Эй, — он легко сжимает бедро Сугуру, пытаясь поделиться не то теплом, не то толикой смелости, — я, вот, совершенно точно не могу находиться среди старейшин, но, кажется, они об этом подозревают. Сатору ободряюще улыбается, словно готов услышать что угодно: будь то невинный рассказ о пирожках с котятами или признание в том, что Сугуру на самом деле сама Тенген. Других поводов стесняться своей истории он не видит. В конце концов, Годжо явно заслужил узнать, почему его (господи, а ведь и правда его!) монах внезапно заперся в храме на отшибе мира. Когда становится понятно, что молчание безбожно затянулось, Сугуру тяжело вздыхает, решаясь открыться: — Просто скажи мне сразу, если не захочешь быть со мной после этого?

***

Кажется, Сатору слышал что-то об этом инциденте. Когда лет семь назад один окончательно поехавший мастер проклятий чуть ли не стер деревушку с лица земли. Вопреки необъяснимой жестокости, обошлось без кучи трупов немагов. Так, увечья и пепелище на месте домов. Интересно, а где та тысяча проклятий, которой он владел? Разбирательство быстро замяли, ограничившись невнятным отчетом. Годжо тогда на это было глубоко плевать, ну поехала у кого-то крыша, да и хрен бы с ним. Выживают только шаманы со стальными нервами или безэмоциональные ублюдки с эмпатией уровня зубочистки. — Я забрал девочек и, ну, — Сугуру продолжает упорно отводить взгляд, — живу теперь здесь. Это многое объясняет. Например, тот случай, когда Сатору, не растерявшись, предложил поставить завесу, чтобы можно было наконец-то спокойно потрахаться, а Гето отказался. Добровольное изгнание без магии, подкрепленное отказом от собственных сил. — Но я знаю, что ты ходишь в деревню, — а ещё Сугуру вежливо здоровается со всеми случайно забредшими путниками и туристами. В ответ Гето лишь пожимает плечами — со временем привык и смог смириться с тем, что обезьяны всегда кто-то будет вокруг. — Мы могли бы снять там… — И как ты себе это представляешь? Настоятель храма, которого все по имени знают, снимает номер на ночь с мужиком? — Сугуру чуть ли не глаза закатывает. — И весь этаж слушает, как я тебя трахаю? Разговор вообще-то серьезный, и Сатору совершенно точно не должен вклиниваться со своими шутками, но. Но. — Весь эта-аж, Сугуру? — рука переползает с сугурового колена выше по бедру, пробираясь под ткань боксеров. — А ты себя не переоцениваешь? Гето лишь улыбается хитро и многообещающе, притягивая Сатору к себе за талию, чтобы прошептать ему на ухо: — Я скорее приуменьшил, чтобы не напугать тебя.

***

Что ж. Решение в один момент приходит само, когда Сугуру в очередной раз терпеливо объясняет, что квартира Сатору тоже не подходит. Даже спрятавшись в четырех стенах, он все равно будет чувствовать людей, видеть, как их грязные эмоции порождают все новые и новые проклятия. Это немного раздражает, если честно, думает Годжо. Проблем, чтобы найти место для перепиха, у него никогда не было. Ни когда он уже вырос и покинул клан, ни когда был подростком. Огромная клановая территория, кучка особняков и, господи, почему он не подумал об этом раньше? — Ты мне доверяешь? — окрыленный внезапным озарением, Сатору на следующий же день чуть ли не зажимает Гето где-то в углу храма. Тот недоверчиво косится лиловым взглядом, выпутываясь из объятий — чужие взгляды им не к чему, а кое-кто иногда совсем не умеет держать себя в руках. — Допустим, совсем немного, — Сугуру с улыбкой наблюдает, как Сатору капризно надувает губы, и не удержавшись, щелкает его по носу, — хорошо, Тору, верю. Так просто соглашаться чревато последствиями, Гето об этом знает, но какие у него шансы отказаться, когда он буквально тонет в щенячьем взгляде? Органы внезапно завязывает тройным морским узлом, свет тухнет, и вместо оглушающей черноты зрачки видят бесконечность космоса, бегают, пытаясь впитать в себя мириады ярких полыхающих вселенных, что проносятся мимо каждую секунду. Собственное тело, руки, обоняние, мурашки на коже становятся лишь отголоском заточенного в черепной коробке разума, скованного возможностями мозга, банального серого вещества, способного лишь гонять импульсы по коротящим током нейронам. — Прибыли, — буднично объявляет Сатору, пока Сугуру пытается собрать себя из расплескавшейся звездной протоплазмы назад в обычного человека. Кости словно снова обросли плотью, и Гето пялится на свои конечности, не в силах поверить в их материальность: — Охуеть, — это все, что он может прохрипеть, радуясь, что голосовые связки тоже к нему вернулись. Где-то рядом восторженным попугайчиком щебечет Годжо, но Сугуру требуется минут пять, чтобы переварить произошедшее и просканировать местность. На ум приходит одно слово — тишина. Вокруг — ни живой души, ни проклятий. Ни шаманов, ни людей. Нет дорог, по которым бы, поднимая пыль серыми столбами, гнали машины, нет той бытовой суеты, которая пестрит в глазах проклятой энергией. Свежий, дрожащий чистотой воздух наполняет легкие, и Сугуру блаженно прикрывает глаза. С улицы доносятся звуки перебранки птиц и тонкий напев колольчика, что отвечает на каждый порыв ветра. — Где мы?

***

— Я всех выгнал, — пожимает плечами Сатору, словно сообщает самую обычную вещь в мире. Вроде тех банальностей, что он принёс ужин или загрузил стиральную машинку. — Сказал, что сегодня у всех выходной, а кто сунется в поместье, — он делает кровожадный жест рукой, но грозно не выглядит ни в коем случае. Гето понятливо кивает. Только что он оказался в главном поместье клана Годжо. Вернее, в самом его центре — посреди церемониального зала. И Сатору дал выходной всем слугам, помешав чужой работе. Его он, кстати, тоже поймал посреди храмовых забот и оторвал от дел, только чтобы… — Ты меня сюда вытянул, только чтобы потрахаться? — вопрос из головы сразу же звучит вслух. — Никого не предупредив? Иногда эгоизм Сатору не знает пределов, и Гето, наверное, почти зол за самоуправство, наверняка девочки забьют тревогу, когда не смогут его найти. Рука ныряет в карман, но память подкидывает момент, когда Сугуру сам выложил телефон, перед тем, как пойти работать в сад. — Я оставил на столе записку, что ты со мной, — Годжо беспечно машет рукой, — просто считай, что у тебя выходной. Хочется спросить, мол, какого хуя, Сатору, возможно, отвесить подзатыльник и потребовать вернуться в храм. Вот только. Только. Ебаное всё, Сатору за короткие секунды успевает сбросить с себя одежду и пролезть неугомонными руками под кимоно. Холодные подушечки пальцев щекотно проходятся по ребрам, и только от такой нехитрой ласки вся кровь устремляется в пах.

***

Сугуру, привыкший за годы добровольного изгнания к грубой ткани футона и дощатым полам, чувствует себя чужаком, неотесанным мужланом, случайно завалившимся в господский дом. Но Сатору. Блядь. Сатору. Без лишней скромности развалился на низеньком столике прямо поперек шелковой скатерти и успел стянуть трусы не только с себя, но и с Сугуру, прошептав глупое: — Наденешь как-нибудь фундоси? Сугуру не смог бы (да и не захотел бы) оторвать от него взгляд, даже если бы в этот момент за его спиной распадался на куски весь ебаный мир. Плевать. Смех да и только, но Гето, никогда не веривший ни в богов, ни в провидение, ни в значение щербатой линии жизни на ладони, в один момент ясно осознал кощунственную мысль, что Сатору перед ним — почти что божество. А иначе и быть не может. Разве бывает такая лилейная кожа? Будь Сугуру поэтом или хотя бы романтиком, он сравнил бы её с первым выпавшим снегом, но он лишь простой монах (или пытается себя истово в этом убедить), чьи руки безобразным темным контрастом ложатся на чужую талию. Долгие летние дни, жара, плавящая асфальт в городах, солнце, безжалостно выжигающее последнюю зеленую траву, и работа в саду храма, оставили след на коже Сугуру. Темный, въевшийся намертво загар. Тело — одна сплошная карта, показывающая, как ему не повезло родиться самим собой: бугры от шрамов, лоскуты кожи без пигментации, которые скрывают давние раны, крупные ладони и синева проступающих вен. Когда Сатору просто, ну… идеальный? Со своим румянцем на щеках, секущимися мышцами и белой дорожкой волос, ведущей прямо к его уже давно вставшему и текущему члену. И пока Гето, в моменте поплывший только от одного вида перед собой, пытается придумать, где им взять смазку, Сатору издает нетерпеливый звук и пихает его в плечо, указывая на брюки. Подготовился значит.

***

Наверное, выбрать главный зал было не самой лучшей идеей из всех возможных? Гребаное эхо услужливо разносит по самым дальним углам любой неосторожный звук. А Сатору никогда не бывает осторожным. Чавкающие звуки смазки слышно словно в десять раз громче обычного, и от этого в голове происходит просто пиздец. Сатору хочется поставить на четвереньки, сразу же вставить в его дырку свой член до основания, и вколачиваться чуть ли не насухую, чтобы он кричал еще громче. Но Сугуру игнорирует свой стояк, лишь раздвигает саторовы ноги пошире, чтобы было удобно трахать его пальцами. Они никуда не торопятся, и было бы неплохо заставить Годжо кончить во время растяжки, просто потому, что он ужасно чувствительный, и нельзя упустить случай этим воспользоваться. Но очевидно, у Сатору свои планы, он недовольно стонет, подаваясь задницей на пальцы: — Быстрее, блядь, Сугуру, — он хватает руку Гето за запястье, чтобы двигать ею на манер дилдо, — блядь, я твои пальцы уже, сука, наизусть выучил. Тот послушно ускоряет темп, тяжело сглатывая и не смея отвести взгляд от лица Годжо. От того, как он поднимает брови и жмурится, как блестит ниточка слюны между приоткрытых губ. Не долго думая, Гето слизывает её, а следом увлекает в долгий и мокрый поцелуй, словно собирается оттрахать рот Сатору своим языком. Но и этого оказывается мало, и Годжо добавляет к сугуровым двум пальцам свои, дроча ими в беспорядочном ритме. — Да куда ты, блядь, ох, — мысли удивительно легко покидают голову, когда Сугуру опрокидывают на пол. Он послушно заваливается на спину, стоит Годжо соскользнуть с его пальцев и пихнуть коленом в широкую грудь. Нет, серьезно. Ноль мыслей, голова восхитительно пуста, и прямо сейчас значение имеет только то, как Сатору насаживается на его член. Как крупная головка давит в разработанное кольцо мышц и настойчиво раздвигает тугие стенки. Можно просто ебнуться на этом самом месте лишь от того, как внутри мокро и до одури горячо.

***

Сугуру подмахивает тазом каждый раз, когда Сатору опускается на его член вниз, впечатываясь в пах с сырым звуком смазки. Короткие черные волоски блестят от лубриканта, а у Годжо, наверное, между ног ещё больший липкий беспорядок. Он видит, как дергается член Сатору при каждом толчке, видит, как безбожно течет из набухшей темно-розовой головки. Предэякулят пачкает и живот Сугуру, но разве ему есть до этого дело, когда Годжо так сжимается на нем и чуть ли не пульсирует внутри? Пиздец. Определенно стоило съебаться из храма, чтобы только увидеть его таким. Остервенело скачущим на члене, постанывающим от любых, даже самых мимолетных касаний. Руки шарят по идеальному телу: пальцы прихватывают маленькие розовые соски, на что Сатору жалобно скулит и, кажется, начинает течь еще больше. Понимая, что ещё немного, и позорно кончит первым, а ведь Сатору только на него забрался и едва поелозил по стояку своей задницей, Сугуру притягивает к себе, положив руку на влажный от пота зашеек. К нему сразу же наклоняются, нетерпеливо простонав и запустив язык в рот. Массивные смуглые ладони проходятся вдоль позвоночника и увесисто ложатся на поясницу, буквально вдавливая, сплавляя два тела друг с другом. — Передохни, детка, я сам тебя потрахаю. И Сугуру неторопливо размеренно двигается, оттягивая собственный оргазм. Только лишь вскидывает бедра, загоняя широкий темный член только наполовину неспешным толчками, под тихие стоны Сатору. Тот, не теряя времени, бессовестно терзает смуглую шею зубами так, что следующие пару недель Сугуру придется сменить кимоно на водолазку.

***

Когда до финиша остается совсем немного, Гето запускает свою руку между их животами, чтобы додрочить Сатору. Тот, однако, протестует: — Убери , м-м, руку, — он пытается оттолкнуть ладонь, но Сугуру крепко обхватил его член, — отпусти, я хотел кончить так. Времени, чтобы дать Сатору дойти самому, нет, и кольцо из пальцев жестко проходится по его мокрому и явно заскучавшему по вниманию стояку. Сугуру уже в рваном темпе, не сдерживаясь, загоняет член, так, что яйца с отчетливым звуком шлепка впечатываются в промежность. — Прости, малыш, но ты такой охуенный, что я сдохну, если не кончу прямо сейчас, — он смазано целует куда-то в скулу, — можно в тебя кончить? Сатору ещё раз всхлипывает, бездумно кивает болванчиком и что-то неразборчиво лепечет, уткнувшись в сугурову соленую шею. Им не требуется многого, и Сатору, вскрикнув, кончает, буквально содрогаясь всем телом, и не сдерживая стонов. Теплая сперма течет по пальцам Сугуру, пока он продолжает трахать Годжо сквозь оргазм. Сам он доходит через пару толчков, совсем не по-монашески выругавшись, и спустив глубоко в Сатору.

***

— Но ты же не будешь каждый раз выгонять всех из поместья? — Сугуру, уже принявший душ, натягивает саторову футболку и просторные штаны, — это будет как-то, м-м, неловко? Годжо беспечно передергивает плечами, подбирая с паркета одежду. Выглядит он хорошо потрепанным — на бедрах по четыре бордовых полосы, повторяющих контуры пальцев, идеально-белая кожа семафорит за километр отпечатками зубов и наливающимися фиолетовым засосов. Контур зубов, — хоть завтра на показ к дантисту, алеет даже на ягодице. Сам Гето явно на вид ничуть не лучше — во второй заход Сатору намотал его волосы на кулак и продолжил объезжать, давясь всхлипами и стонами. Они так и катались по полу, как два кобеля, вытрахивая из друг друга накопившееся желание, которое приходилось сдерживать в тесной комнатке при храме. Годжо даже потребовалось минут пять, чтобы снова вспомнить, что в своем доме он может стонать и скулить, не сдерживая голос. И тогда Сугуру совершенно пропал. Ну а откуда он мог знать, что Сатору так сладко хнычет, стоит заполнить его своим членом, и, не отпуская, иметь чуть ли не час кряду, благо Гето уже кончил, и второй оргазм не спешил к нему приходить. Годжо лишь послушно раздвигал ноги или стоял на четвереньках, стесывая кожу на коленях до цвета зрелого розового персика. Даром, что потом Сугуру прошелся поцелуями по каждому миллиметру ссадин, заставляя Сатору и так краснеть не только щеками, но кончиками ушей и внезапно покрывшейся румянцем грудью. Но стоило затем пустить Годжо снова на верх, как он, словно сорвавшись, в каком-то животном желании пометить Сугуру, оставил синеющие под оливковой кожей засосы, расползающиеся прямо по линии челюсти. — Ну, у меня есть домишко на Окинаве, скромный правда, — Годжо делает то самое извиняющееся лицо богача, который сетует, мол, вилки сегодня серебряные, а не золотые, — всего-то метров пятьсот, но думаю, нам хватит на первое время. Сугуру терпеливо выдыхает и отвешивает шлепок по бледной заднице. Причин отказываться у него больше не осталось.