Космос

      Многоэтажка выросла посреди их тихого двухэтажного микрорайончика как-то враз, по щучьему велению. Во всяком случае, Андрюхе именно так казалось. Ещё летом он гонял по заросшему лопухами и бурьяном пустырю, кидался репьями в гогочущего Жендоса, а весной на бывшем пустыре устремилась ввысь, как белоснежная ракета, едва сдерживаемая приземистыми фермами облупленных жёлтых домишек старого фонда, сверкающая золотыми бликами солнца в бесчисленных квадратах окон стройная восемнадцатиэтажка. Отпали, как сухая шелуха, строительные леса, отодвинулись долговязые краны, и Андрюха загляделся на неё, запрокинув голову и раскрывши рот. Считал и пересчитывал, и снова считал её бесконечные этажи. Восемнадцать бесконечных этажей.       Многоэтажку так и прозвали в их районе — «космос». Потому что украшала вход в её единственный подъезд кривоватая яркая мозаика с космонавтом в белом скафандре с яркими красными буквами СССР на серебряном шлеме.       Сколько раз они с Жендосом, сбежав с последнего урока, катались на лифте — единственном на всю округу. И каждый раз, ощутив тряску пола под ногами, рывок тесной кабинки вверх, Андрюха представлял себя космонавтом, что поднимается к высокому и недоступному простым смертным входу в космический корабль. А потом они выбегали на крышу и замирали. Жендос сплёвывал от восторга, а Андрюха смотрел: смотрел на белое огромное солнце, отодвинувшее невидимый далёкий горизонт, щурился, слёзы выступали в уголках глаз, и грудь высоко вздымалась под расстёгнутой голубой курточкой.       Вот тогда он и стал мечтать о космосе. Зачитывался научной фантастикой. И почему-то особенно полюбил «Аэлиту», хотя летательный аппарат, на котором беловолосый инженер Лось отправился покорять космическое пространство, был по нынешним временам откровенно смешным.       В лётное училище Андрюху не взяли из-за травмы колена. Как-то, ещё до постройки «космоса», они с Жендосом по очереди гоняли по пустырю на раздолбанном зелёном велике, и он, с разгона напоровшись на ржавую железяку, торчавшую из земли, с велика слетел. Проехался руками, ногами, животом по земле, ревел белугой. А потом зажило всё, и он забыл об этом. Оказывается, зря: в лётное из-за таких травм не берут.       Зато взяли в армию. Прямиком на первую чеченскую кампанию. Союз уже развалился. Вместо красных букв на шлеме космонавта намалевали матерное забористое слово, а самому космонавту с завидным упорством пририсовывали члены разных цветов и размеров. И однажды, устав отскребать бесконечные непотребства со светлого образа покорителя космоса, дворничиха замазала всю мозаику масляной коричневой краской.       И вся многоэтажка как-то потускнела: не горела в ночи взлётными огнями вертикаль подъездных окон, не отзывались ясные стёкла на ласку солнечных лучей, потому что лампочки в подъезде были сплошь вывернуты, а окна разбиты и заколочены серыми фанерками.       Андрюха вернулся из армии и узнал, что не дождавшаяся его Наташка выскочила замуж, и что у «космоса» теперь появились «космонавты». Зарплату на немногих едва теплящихся заводах не выдавали по полгода, и отчаявшиеся мужики (почему-то «космонавтами» становились сплошь мужики) поднимались на крышу восемнадцатиэтажки, единственного в округе высотного здания, чтобы совершить первый и последний свой полёт.       Андрюха стал выпивать: сначала по пятницам, а потом всё чаще и чаще. По пьяни сошёлся с Ленкой, бойкой продавщицей с вещевого рынка. Как-то между делом устроился в милицию, потому что там хоть что-то платили, да и взяли его после армии и Чечни практически без разговоров. А ему было всё равно. Всё равно, где работать, всё равно, с кем спать. Абсолютно равнодушно приезжал он на очередной вызов к «космосу» и, лишь слегка брезгливо поморщившись, огораживал верёвкой чьё-то изломанное чёрное тело, смоляные потёки крови, лужицу сизых тусклых мозгов. Пока однажды не увидел на асфальте расколотый, как орех, череп и точно такие же, как у других «космонавтов», серые мозги Жендоса.       Судя по кожаной куртке и толстым цепям на тощей шее, Жендос стал братком. И то ли попал он в непрекращающийся круговорот бандитских разборок, и ему помогли «полететь», то ли допился сам и полез на крышу ловить зелёных человечков — дознаться так и не удалось. Андрюха очнулся, буквально рыл землю, пытаясь найти виновных. Запер вход на крышу «космоса» на амбарный замок. Но дело так и осталось нераскрытым, а замок снова и снова сбивали, и «космонавты» всё летали, и летали, и летали с крыши, как отжившие листья с поредевшего старого клёна. И их следы в виде багровых пятиконечных, как звёзды, клякс очень быстро смывали с асфальта тоскливые осенние дожди.       Он жил по инерции и не замечал, что и как делает. Женился на подозрительно быстро забеременевшей Ленке. Выпивал — работал, работал — выпивал. Иногда трезвел и оглядывался, видя свою никчемную жизнь как бы со стороны. Его жизнь один в один напоминала ему снег, лежащий вдоль трассы: когда-то светлая, чистая, а теперь грязно-серая, разбухшая от грязи и брызг проносящихся мимо машин. Машины летят, визжа шинами от восторга и упоения жизнью и её скоростью, а снег так и лежит, сползая в канаву, слезливо размокший от соли и реагентов.       Незаметно росли дети — Андрюха их даже не видел. Похоронил мать. Иногда по долгу службы он оказывался возле восемнадцатиэтажки. Теперь её окружили куда более высотные здания, и она потускнела на их фоне, скукожилась, потеряла устремлённость ввысь, хоть в подъезде и вкрутили все лампочки и вставили в окна стёкла. «Космосом» её по старой памяти называли только редкие старожилы, ещё не переехавшие из обветшавших двухэтажек в другие районы. Однажды, приехав по очередному вызову, Андрюха увидел рабочих, которые отбойными молотками и кувалдами сносили порядком облупившуюся и осыпавшуюся стену с мозаичным космонавтом. Радовало лишь, что замок с чердачной двери больше никто не сбивал.       Дети выросли и разъехались — Андрей отпустил их легко. Вдруг, прооравшись напоследок и кинув в него мокрой тряпкой, хлопнула дверью и ушла Ленка. Андрей вздохнул с облегчением и на следующий день забыл о ней.       Как-то раз, приехав по вызову соседей, Андрюха вызвал наряд, чтобы вскрыть квартиру в завалившемся на один бок двухэтажном домике. В ней обнаружился уже завонявший труп дедка и громко заскулившая при виде людей чёрная дворняга. Труп определили в морг, а что было делать с дворнягой — непонятно. Андрей взглянул в полные нечеловеческой тоски собачьи глаза и забрал дворнягу к себе.       Так у него появился свой Космос. Родной и тёплый, до визга радующийся Андрюхиному возвращению домой. Космос жрал всё без разбора, обожал подносить палку и облаивал всех подряд велосипедистов и автомобили. И вот бросился на отъезжавший от дома мусоровоз. Водитель затормозил, боясь задавить глупую собаку. От толчка с крана мусоровоза сорвалась плохо закреплённая цепь, и тяжёлый крюк с разлёта глухо шмякнул Космоса ровно между ушей. Пёс взвизгнул и затих. Выскочивший из кабины водитель наклонился над ним, что-то сокрушённо бормоча. Андрюха не слышал ничего, только шарил дрожащими пальцами по карманам в поисках сигарет, но так и не закурил, не сводя взора с меркнущего света в глазах Космоса.       Он похоронил пса возле восемнадцатиэтажки, на чудом уцелевшем кусочке пустыря. Придавил холмик камнем. Отряхнул руки. Вошёл в подъезд, вызвал лифт. Отпер чердачную дверь собственным ключом и вышел на крышу.       Андрюха стоял и смотрел. Горизонта видно не было: его заслонила многоэтажная застройка. Но над всем миром: над гудящими от напряжения антеннами сотовой связи, над хищно сверкающими небоскрёбами, опоясанными горящими багровым огнём зеркальными поясами, над сетью дорог и трепыхающимися в их тенётах жучками автомобилей, над крошечными человечками, едва различимыми меж грязных сугробов улиц, вставало огромное косматое солнце. Андрюха захлебнулся воздухом. Он узнал это марсианское солнце инженера Лося — солнце марсианской обречённости, человеческой тоски и бесконечного космического одиночества. Он зажмурился, слёзы выступили в уголках глаз. Не смог вздохнуть, словно воздух стал сухим и разреженным воздухом марсианских пустынь. Расстегнул куртку.       И сделал шаг вперёд — в космос.