Ты

Стягиваются, собираются предметы (время: жаркий июль, место: один из местных университетов наших), образуя подобие аудитории, где проводят вступительные испытания. Перебираю, подкручиваю оптику (всё замерло перед поворотным моментом в судьбе, но статисты ни о чём не подозревают - всегдашнее самодовольство обывателя). Я тоже не верю, что вот, в следующую минуту, что-то в моей жизни (как в часовом механизме) заскочит. Открывается дверь - и входишь ты - с совершенством мифологического воплощения: прямая спина, пронзительный взгляд, надменное молчание. Ничего? Мне хочется познакомиться и заговорить с тобой, быть с тобой, чтобы сфокусировать твоё внимание было направлено на меня. Мне хочется (этот абзац разве не построен на интонациях Флобера?) Говорить с тобой обо всём и не придаю ли я задним числом значительности тому рядовому моменту, который прошёл бы незамеченным, если бы не вступительные волнения? И тогда я замыслила познакомиться с тобой. Но будучи весьма стеснительной особой, — ах нет, после поступления, я забыла об этой мимолетной встрече. Мало ли кто поступал и не прошёл? А вдруг прошёл? Страхом подумала я? Как лето текло своим чередом. Каприйско-тосканское небо, как заметил Томас Манн, дарило нас лазурью, клейкостью зелени и грибов, сиропом бузины, пыльной ежевикой на кислом рыжем щебне между рельсами, изумрудное море, с барашками, туго набитые электрички и автобусы (и что-то еще). Восточного направления трёхзначный номер с добавочной литерой и капитальными буквами MANN на лбу, так что казалось, что этому Мафусаилу 500 лет — это не номер, а его возраст. Что я думала тем летом? Всё то же, что и всегда: вот я, вот лазурь, вот обморок волн, словно лимонад, вот вылизанные волнами до гладкости коряги, из которых язычники-литовцы так ловко делают почти ведьмины украшения, а мы - ничего. Чёртовы пальцы (которые туристы почему-то принимают за янтарь, хотя солнце они не отражают и водятся на побережье Чёрного) на хрустком, лакомо выглядящем песке и я сливаюсь с этим пейзажем. Я думаю, вот я - я, простираюсь до этого небеского неба, продолжаю его, оно продолжает меня и глаза сделаны у меня из этого тёмного моря, кожа из этого солнца, слабо золотящегося по краям закрытых век, а запах свежести (огурец? арбуз? озон?) облекает меня всю. Вот я поступила, думала я, и больше никогда тебя не увижу. Но твой образ как след ноги в кромке прибоя останется со мной навсегда, даже если сотрётся набегающей волной. Навсегда останется в памяти солнечной ямкой: влажный песок, ямкой в которой от солнца кажется, что блестит ртуть и как волна забвения не пытается стереть этот неправильный овал, ей это не удастся. Прислонившись виском к тёплому, вибрирующему двойному стеклу электрички, по которому карабкается вверх и срывается упитанная, но молчаливая муха, я думаю об этом преддверии любви: ты уже есть, существуешь, ходишь по тем же улицам, что и я, но пока меня не знаешь. Захочешь ли знать? И как же велико моё удивление, когда я вижу тебя на первой же лекции в первый же день учёбы в университете.