Ты

Было ли это чем-то реальным? Сознавала ли я своё счастье? Нет, конечно, нет, мне казалось, это сияющее исключительное счастье (когда тебя понимают) чем-то само собой разумеющимся. И я даже не задумывалась, будет ли оно длиться вечно. О чём мы говорили в ту первую осень? Помню чтение "Лолиты" рядком на лекции по культурологии (я шепчу тебе перевод французских выражений, ты восхищаешься моими знаниями, пока все они не оказываются в конце книги, заботливо переведённые самим - он же переводчик - автором). Помню многочасовые торчания в региональной библиотеке (полученной сложением городского архива и Radio Königsberg), где так прохладно было даже жарким сентябрём и обилие английских газет, французских журналов и самоучителей экзотических языков так тебя привлекали. Стояли ли наши лингвистические способности вровень друг с другом? Нет. Память у тебя лучше, в особенности на иероглифы, и разные юго-восточные алфавиты. Я же упрямее и упорнее. Углубляюсь в один язык как мономаньяк и хорошо различаю акценты. Но нас сближают английский и японский. Были ли мы теми самыми вундеркиндами перед апокалипсисом? Возможно. А ещё интерпретировали происходящее вокруг лучше нас. Многие часы, проведённые в коридоре сидя на полу перед очередной (и которой!) пересдачей и это ещё далеко не зачёт, а банальная очередная контрольная. Именно так я стала читать Акутагаву Рюноске (не в оригинале!) и писать стихи по-английски, смахивавшие скорее на тексты песен, которые тебе охота была переписывать в толстую черную кожаную тетрадь очень ажурным и очень угловатым почерком. Это был конец осени, когда я выразила дерзкое желание показанных тобой мне текстов песен. О какое это было наивное и вместе с тем зрелое время! А вот и солнце и небо и запах травы и цикады всё те же, а мы уже нет. Та зима была самой странной в моей жизни. Я читала "Мир и Дар Владимира Набокова", потом просто "Дар" Владимира Набокова вместо того, чтобы готовиться к экзамену по математике. (Хотя делала вид, что готовлюсь.) Этот гениальный, обманчиво простой роман поразил меня и "отрава осталась в ране". В школе я писала очень много: сериал-триллер, незаконченный любовный роман (по всем законам издевательского жанра) и бесконечные фанфики (почему-то в виде пьес с продолжением) по действию (каламбур) в неделю. Но писать по-английски, да ещё и стихи мне в голову не приходило. Хотя стихами перевела пару стихотворений Теннисона - The Brook и знаменитое Water, water everywhere и Есенина A Letter to a Woman на английский. Учителя английского и литературы зачитывали перед классом, восхищались, но они (стихи) сами себя перевели. Я хорошо знала, что (с одной стороны) кто-то водит моим пером (писала чернилами, чтобы не уставала рука), но (с другой) мы сами вольны этому потоку интуиции отдаться. К зиме я написала уже штук 200 стихотворений (все аккуратно, с датами. Переписанные тобою в черную тетрадь - ох, об этом я уже писала!), но ручей моей русской прозы иссяк. Брала в отделе искусств романы или рассказы Набокова, укладывалась с плиткой молочного шоколада с цельными орехами, (такого немецкого, упомянутого в Даре) их читать и лакомясь каждой строчкой. Эти зимние, с мокрым снегом (Schneeregen) послеобеденные часы до сих пор вызывают у меня гладкую сладость той Confin´ы на языке. Но это-то и загнало меня в тупик.