стрелы с плюшевыми наконечниками

— прости меня.  и чонин отпускает стрелу.  он всегда был самым добрым и милым ребенком, не капризничал, не плакал по пустякам, не выпрашивал вот ту огромную и самую дорогую игрушку в магазине и такой же смартфон, как у старшего брата. будучи подростком, никогда не дрался, не задирал одноклассников, не шумел на уроках, не прогуливал в туалете, не курил, не списывал, всегда делал задания в срок и искренне любил добрую половину предметов и учителей, которые их преподавали. мыл посуду без просьбы мамы и держал свою комнату в чистоте и порядке. повзрослев, он стал таким же ответственным и добросовестным сотрудником, каким был учеником. на него всегда можно было положиться: он умел вести дела, управлять небольшой командой людей, приводить их к согласию, несмотря на бурные споры, заключать контракты с самыми требовательными партнерами — в общем, все, чтобы приносить начальству и компании прибыль, помогать держать марку и самому не падать в грязь лицом. он отлично водил машину, никогда не нарушал закон, пил алкоголь только по праздникам, выходил на пробежки три раза в неделю, не забывал поливать цветы и кормить своих двух котов. поздравлял всех родственников и коллег с их днями рождения (и иногда даже напоминал о них другим чуть менее ответственным людям), подсказывал дорогу незнакомцам на улице без раздражения… и сам бы он еще в начале списка устал перечислять все свои преимущества. в одном чонин был плох: любовь.  мама говорила, что когда он найдет любовь всей своей жизни, то сделает этого человека самым счастливым на свете, и сам от этого станет счастливым. ведь он такой… такой… — не может же он стать плохим любовником, будучи хорошим человеком.  может.  нет, чонин не делал в своих немногочисленных отношениях ничего такого, за что его можно было бы вписать во все грешные списки. отнюдь. но в общем-то в этом и заключалась проблема — чонин не делал ничего такого. и мало кого это устраивало. — давай сходим завтра поужинать вот сюда, — показал ему чан в приложении карт место с красивым интерьером и убедительной оценкой в виде четырех целых девяти десятых звезд, его глаза горели желанием и надеждой. вероятно, он искал этот ресторан весь сегодняшний и вчерашний, а может и позавчерашний вечер.  — ага, — получал он в ответ и почему-то был доволен. инициативный чан сразу чонину понравился: ведь так удобно просто соглашаться на приемлемые авантюры и ничего не организовывать самостоятельно. чан чонину действительно нравился, но сам он это не понимал и, как следствие, не то чтобы пытался как-то это чану показать. для единственного друга чонина, хёнджина, по сей день остается самой сложной загадкой тот факт, что эти двое вообще сошлись. хёнджин говорил всегда прямо: «без обид, друг, но я бы ни за что не стал встречаться с таким, как ты. хотя я и не очень-то понимаю, как я с тобой дружу, потому что ты ни разу не намекнул, что я тебе даже самую малость дорог. таки да… что я вообще здесь делаю? надо подумать об этом на досуге». он говорил подобное тысячу раз, после чего затягивался своей малиново-мятной парилкой и выдувал дым в невозмутимое лицо чонина. невозмутимое не потому, что его не волновал дым, а потому что возникающие сомнения друга волновали его примерно как этот самый дым, а скорее даже меньше. — скажи честно, у тебя что, какой-то фетиш на камни? это девиация, ты в курсе? — чонин вполне осознавал свою проблему, но пытался решить ее все так же не слишком заинтересованно, как и строил романтические отношения.  — девиации есть у всех. а ты хороший… пусть и не сильно мягче камня, — чан был так же честен и прямолинеен, как хёнджин. странно, что они не сдружились сразу, а наоборот друг к другу чонина ревновали.  за два года, что чан, однажды прилипнув, продержался рядом с чонином, второй размяк довольно сильно, в сравнении с тем, что было сначала. но это все равно не помешало чонину бездушно поцеловать чана в щеку, прежде чем сказать «давай расстанемся», не попытавшись озвучить причины и предпочтя оставить их только в своей голове. никакой поцелуй и никакое «прости меня», конечно, не покрыло плюшем и ватой наконечник той стрелы, которую чонин выпустил если не прямо в сердце, то немного выше точно (с меткостью тоже были проблемы, и это, пожалуй, вторая единственная вещь, в которой чонин был плох). чан имел сверхспоспособность, не поддающуюся научным исследованиям и объяснениям — он умел чонина читать. чан его понял. и обломал стрелу.  кровоточащие тело и разум человека, который так долго смог быть рядом с чонином, невзирая на оба его недостатка (точнее, был еще и третий — он любил оливки и пиццу с ананасами), открыли чонину глаза. он так долго к этому шел — или его тащили, что больше похоже на правду — что не сразу смог ухватиться за новое ощущение. расстроенное лицо чана и его заслезившиеся глаза что-то с чонином сделали. что-то, что нельзя было игнорировать, что нельзя было отмести в стопку «не особо волнующего».  никакое «прости меня», конечно, не вытащит стрелу из сердца. но «кажется, я ошибся, и, кажется, я могу тебя любить» может позволить пустить стрелу в ответ, — что чан, конечно же, сделает. и испытавший всю ту же боль чонин впервые поцелует чана с чувством.  в одном чонин был чертовски плох: любовь.  но мама говорила, что если он сможет увидеть, как его любят, он сможет и научиться любить.