Вечная жизнь

Всё вокруг сворачивается, сжимается до размеров пульсирующей болью точки; время останавливается, а свет гаснет навсегда. Она висит в пустоте, кажется, вечность, потерявшая все органы чувств. Потерявшая способность мыслить. Рядом с тем, что можно назвать головой, проплывают оборванные, скомканные, волнующие образы. Они проплывают мимо, не желают задерживаться, складываться в полноценные воспоминания и оставаться в том огрызке, что остался от памяти. Она ловила бы их руками, но не знает, как это делать, и не знает, что такое руки, есть ли они у Неё. По лишенному формы телу гуляет лишённая очертаний боль, пусть оно и забыло, как это – ощущать боль. Слишком тяжёлая, боль не дает странному неприятному ветру сразу же забрать своего носителя. Однако колючие порывы, постепенно набирающие силу, все равно увлекают Её за собой туда, откуда такие, как Она, не возвращаются. Она не знает, что это за место, и что Её там уже заждались, лишь мимолётно ощущает, что там должно быть неплохо – в эту простейшую картину не укладывается лишь неприятный ветер, вызывающий отторжение. Однако уйти Ей не позволяют: с другой стороны – если кто-то возьмётся искать в не имеющей цвета, а потому даже не черной, пустоте стороны –  накатывает волна. Приятная, тёплая и будоражащая, дразняще знакомая. Силясь понять, что это такое, Она лишь на мгновение позволяет ей коснуться себя, и... ...просторный зал залит светом, беспрепятственно проходящим через витражи. Длинные ряды скамей заняты жителями Мендева так плотно, что не хватает воздуха, несмотря на приветливо открытые огромные двери и приятный ветерок, но никто не жалуется. Хотя говорят только шёпотом, не желая нарушать торжественную атмосферу, радостные, возбужденные голоса заполняют собой все пространство. Обсуждают разное, но в первую очередь, конечно же, причину этого мероприятия. Когда Она поднимается на возвышение перед скамьями, шум постепенно затихает: сидящие спереди замечают Её и начинают шипеть на соседей и толкать особо глухих, призывая к порядку. Кажется, будто лавина тишины прокатилась по залу, прерывая разговоры и воцаряя почтительное молчание. Все смотрят на Неё, а Она с улыбкой смотрит на них. Она, кажется, излучает радость и надежду, и жители, и без того бодрые, становятся еще счастливее, проникаясь настроением своей королевы. В Её глазах они читают уверенность в том, что любезно предоставленный Ей эликсир и правда поможет: придаст новых сил, вдохновит на что-то полезное и хоть как-то изменит ход затянувшейся войны. Надежда наивная и немного глупая, однако они уже в том положении, когда сойдёт и такая. По крайней мере для народа. Подошедший человек с почтением вручает Ей чашу. Жидкость внутри, тепло-жёлтая, почти прозрачная, едва заметно светится, ободряя даже своим видом. Солнечные лучи, попадающие в нее, сливаются с ней, будто бы насыщая. Всё вокруг замирает, все взгляды устремлены на чудодейственный напиток, все дыхания задержаны. – Клянусь вам, жители Мендева, что использую продленную жизнь, чтобы защищать вас и помогать вам! – произносит она самый странный в Её жизни тост и, поднеся чашу к губам, быстро – нет смысла привыкать к вкусу того, что пьётся не больше раза за жизнь, – пьёт. Долю секунды ничего не происходит, а потом телу пробегает тёплая, живительная, пьянящая радостью волна, и... ...тепло резко сменяется отвратительным холодом, пронизывающим, приносящим жуткую боль, заставляющим беспомощно открывать несуществующий рот в беззвучном крике. Волна, теперь не скрывающая своей сути, тащит парализованную болью душу за собой. Набравший силу ветер один порывом разбивает незримые оковы и тянет Её в единственно верную при отсутствии сторон сторону. Не успевает Она почувствовать благодарность к этому колючему и неприятному, но честному проводнику, как накатывает следующая волна. Две могучие силы сходятся в битве, предметом которой является Она, тянут каждая на себя. Измученная душа, полностью потерявшая контроль над собой, мечется между ними, как ткань на ветру. В отсутствующую плоть вгрызается нестерпимая боль, лишь подогреваемая пронизывающим холодом. С Неё, как змеиная кожа, слезают пласты личности, сейчас забытые, но безмерно важные – волны, проигрывающие ветру в силе, готовы на все ради победы. Они в последний раз нагреваются, и Её окутывает обессиливающее тепло, теперь кажущееся таким приторным, а Её спаситель ослабевает лишь на секунду, и... ...святилище Иомедай погружено в полумрак, несмотря на бесчисленное множество горящих факелов. В грязные витражи со всей силы бьёт дождь, заполняя помещение постоянным гулом. Огромные двери, сейчас закрытые, защищают от порывов ветра и воды, но не от звука, и выглядят угрюмо. Впрочем, пустые задние ряды не жалуются. Королева стоит на возвышении и, прикрепив на лицо дежурную улыбку, потерявшую прежний огонек, смотрит на почти пустой зал. Её последователи, самые верные и ничем сейчас не занятые, не составляют и половины от зрителей. Остальные лишь зеваки, в жуткий ливень посреди недели пришедшие поглазеть на омоложение королевы. На Неё они даже не смотрят – сейчас Она не представляет им интереса. Те, кто должен принести эликсир, опаздывают. Зал пополняется несколькими новыми, насквозь промокшими лицами. Она смотрит на них с надеждой, но их глаза скользят по Ней равнодушно. Пытаясь справиться с едким комком в груди, помещенным туда этими пустыми взглядами, королева отворачивается. Наконец запыхавшийся человек всё-таки вносит злосчастную чашу. Он единственный пытается сохранять торжественность момента, но все портит его тяжёлое дыхание. Несколько смущенный, он отдаёт напиток Ей и отходит в тень, дабы никого своим видом не смущать. Королева смотрит только на эликсир, но все равно чувствует на себе взгляды из зала. Лишь некоторые из них содержат поддержку. Остальные – колкие, пронзительные, буравящие руку с чашей. Где-то среди них затесалась зависть, неизвестно чья и вряд ли отделимая от толпы. Королева смотрит только на эликсир и не понимает их. Жёлтая, немного бледная, отвращающая своим цветом жидкость спокойна, как море в штиль, и никуда не торопится: у нее и ее нового хозяина времени много. Напитку, превращающему пьющего в пышущую молодостью мумию, консервирующему заживо, беспокоиться не о чем: его власть над смертными ощущается без малейших усилий. От того, чтобы вылить эту жижу, королеву останавливает даже не то, что это дорогой подарок от церкви Иомедай; Она знает, что какая-то часть сидящих в зале кинется вслед за чашей в надежде урвать хотя бы каплю, и знает, что не выдержит этого противного зрелища. Собравшись с духом, не произнеся речи, Она быстро пьёт, сдерживая рвотные позывы, не обращая внимания на отвратительный вкус, выпивает все, до капли. Не успевает Она отвести чашу ото рта, как по телу пробегает волна парализующего, мерзкого тепла, почти что предсмертная судорога, и.... Прежде чем гадкое тепло сменяется гадким холодом, с Неё неравномерно, кусками сдирает еще один слой. Извиваясь в конвульсиях, выгибаясь в агонии – боль так сильна и страшна, что даже несуществующее тело выламывается в припадке – Она успевает заметить, что раньше пустота не была абсолютной. Маленький огонек, чьё свечение было заметно лишь на контрасте, мог принадлежать только Ей. Теперь же, израненный и повреждённый, он неумолимо вытекает из Неё, и Ничто смыкается вокруг него. Прежде чем она успевает что-то сделать, волна холода затапливает ее изнутри и снаружи одновременно, превращая изломанную душу в ледяную статую, навеки лишая возможности измениться и исправить неестественные, неправильные, недопустимые изгибы. Когда кажется, что хуже уже быть не может, вездесущая мерзлота добирается до центра здешнего подобия мышления, и... Неумело шевелясь, Голфри встаёт. Не обращая внимания ни на что вокруг, с презрением смотрит на едва тронутые гнильцой, ослабшие и с трудом сгибающиеся руки. Приложив усилие, один раз моргает, сгоняя муху, сидящую на глазном яблоке. Со скрипом повернув голову, осматривает пучок выжженной уродливой травы, в который превратились ее прекрасные волосы, поджимает глубоко изрезанные губы. Стиснуть зубы не решается – вдруг начнут крошиться? Раньше она была красивым и физически способным вечным рабом, имеющим возможность мыслить. Теперь же осталось только бесконечное рабство. С отвращением посмотрев на свой искореженный щит, валяющийся у нее под ногами, Голфри поднимает другой, более целый, с трупа одного из идиотов, лежащих рядом, не обращая внимания на символику Иомедай на их доспехах. Бессмысленно хрипя ненужным воздухом через схлопнутые лёгкие, разгибается и застывает. Ёжась от сильного, пронизывающего, холодного ветра, чуть приоткрыв пахнущий тухлятиной рот, смотрит на безвольно висящую тряпку флага Мендева. Стоит не одну минуту, пытаясь понять, что в этой мазне ее так беспокоит. Ее не торопят. Она стоит, одним ухом – другое почему-то забито пылью и грязью – слушая абсолютную тишину, тревожаще напоминающую что-то, нечто забытое и утерянное. Она могла бы стоять так сколь угодно долго, но кто-то нетерпеливый начинает дёргать за незримый, воткнутый между рёбер крюк. Искривив в злой усмешке губы, она разворачивается и идет, двигаясь так, будто ее доспехи ржавели целую вечность, к очередному повелителю, голову которого давно нужно было оторвать собственноручно.