Тишина: мерно

0.

      Пугод практически спотыкается, пытаясь нажать кнопку аварийной блокировки всех дверей, стоит ему влететь в единственное последнее безопасное место.       В бой не получилось — на теле синяки, меч остался где-то позади, куда он уже не вернется — ему не позволят.       Бьет по кнопке несколько раз, но редстоун-система давно сломана, и ему приходится только неловко развернуться на пятках, ища другие возможные пути отхода.       Думай быстрее.       В опасной близости от его головы пролетает лезвие незеритового топора — оно сверкает в нескольких сантиметрах от его глаз — Пугод делает всего лишь шаг назад, делает еще десять, пытаясь увернуться от последующего удара. Он упирается спиной в стену, и она сразу же трещит. Рядом с головой в нее врезается топор. Пугод дергается в противоположную сторону.       Топор вновь пролетает рядом с ним, едва его не касаясь, и Пугоду кажется, что Модди с ним просто играется, водит по краю, чтобы сбить тотем, напугать, а потом убить. Пугод взвизгивает, едва не падая. Рефлекторно обхватывает тотем в левой руке крепче, снова и снова передвигаясь на безопасное расстояние. Он не видит лица Модди. Оно сменяется лязгом брони, блеском чар на незерите и рваными собственными и чужими движениями. Модди молчит, Пугод слышит стук сердца в ушах, фантомные приближающиеся шаги, и долгожданную тишину от привычного голоса в голове — шляпа слетела, как только Модди оказался в его поле зрения — Пугод не нашел ничего лучше, как скинуть ее с головы. Сейчас долгожданна тишина внутри его мозгов, и Пугод улавливает дыхание Модди, бурление его отравленной крови — Пугод сосредоточен наконец не на себе, а на чем-то другом.       Модди не оставит его в покое.       Живым или мертвым — не канает.       Мертвым — ни за что — не хочет, не сейчас, не в этой жизни, не от руки МоддиЧата.       За запястье цепляют.       Жизнь готова пронестись перед глазами.       Грохот слетающего тотема бьет по ушам, топор Модди пролетает через его шею — сквозь. Тотема в руке больше нет, он осыпается золотым песком. Секундная вспышка перед глазами, его мутит от наложенных в мгновение эффектов. Падает на колени — неаккуратно. На лицо лезет кривая улыбка — отчего-то, чего он не понимает. Смешно. Забавно.       Пугод поднимается на дрожащих ногах, держась за стену, организм позволил ему секундно расслабиться, и Пугод чувствует, как вот-вот свалится без сил, но в голове тревога набатом еще ощутимее, и это сравнимо с тем, чтобы гулять по краю.       Рука Модди на его руке, отбрасывает в сторону оружие, дергает на себя, и кинжалом ведёт по правому запястью Пугода, рвет рукав водолазки. Пугод шикает, пытается дёрнуться, но слишком поздно.

      «Я лишу вас жизней»

      Что говорило в тот момент? Твоя настоящая натура? Или новоиспеченный паразит в теле?

      «Модди собирается тебя убить, что ты на это скажешь, Пугод?»

      Собственный паразит в голове над ним издевается. И Пугод впервые скидывает шляпу с головы, когда ситуация становится фатальной. Ему как никогда нужна была тишина и собственный разум во всеоружии.       Голос Жирафа звучным эхом по пустым коридорам.       «Соблюдайте тишину» гласит надпись на каждом повороте.       «Я, черт возьми, знаю» хочет закричать Пугод, потому что ему невероятно страшно.       Удар по лицу болезненный, его мотает в сторону, падает на колени вновь. Модди отбрасывает кинжал в сторону. И Пугод едва не давится, когда из глаз льются болезненные слезы.       Таблетка с ядом из-под языка. Не получается, Пугод мешкается, прокусывает собственный язык. И лучше бы Модди был последним идиотом.       Оглушающая тишина собственного кабинета. Пугод возвел себе тюрьму, закрывшись от внешнего мир, чтобы никто его не мог достать.       Ему плевать, что уже сотворено.       Ему плевать, что он такой же подонок, как и бывшие соратники.       Ему плевать, что он причастен к десяткам чужих смертей, ему плевать, что собственные руки в крови.       Но ему страшно, каждую секунду времени, страшно до паники, до срыва, до иррационального желания убить себя самолично.       Голос в голове не замолкает, и Пугоду легче, когда он закрывает глаза, разрешая двоим внутри поговорить без него.       Чужие пальцы по губам, пытаются протолкнуть в рот, чтобы вытянуть таблетку. Пугод головой мотает, кусает руки через перчатку, но все выходит тщетно. Таблетка с ядом выскальзывает, падает на пол, прокатывается куда-то дальше, и Пугод пытается найти любой другой способ убить себя, чтобы сбежать. Глаза находят кинжал позади Модди. Слабый удар в чужое плечо, закованное в незерит. Ответный удар по ребрам. Дыхание сбивается, хватает ртом воздух. Лицо отпускают, удар в живот ногой, позволяют припасть лбом к полу.       Все закончится здесь.       Он дергается, удар по животу снова.       И последнее, что Пугод видит перед тем как упасть без сознания — кровь на собственных руках.

***

      Взгляд из-под ресниц, немного смущенно, глупо. Ресницы дрожат, отбрасывают замысловатые тени. По щекам румянец — неловкий. Пугод шляпу за по́лы ниже тянет, хочет прикрыть лицо, спрятаться — не получается.       Голос в голове откровенно высоким, женским, визгом. Пугод жмурится. Мотает головой — попытка абстрагироваться. Чувства его сердце распирают невыносимо — он задыхается.       Руки — чужие — теплом.       Шляпу за по́лы тянут. Визг в голове мысли его глушит.       — Модди...       Голос собственный растворяется.       Модди.       Задыхается.       «Я...»       Не может продолжить. Солнце глаза слепит, когда смотрит на Модди.       Желчь бурлит, кишит, и Пугод чувствует, как внутри чернь разливается густо, по венам. «Успокойся» — рокотом. Боль в теле — слезно. Визг — оглушающе.       «Модди?» — слова в воздухе растворяются.       Горячее прикосновение. Модди ведет пальцами по щеке. Пугод млеет.       Страх липкий. Осязаемый. Сталью по коже, железом на языке.       Модди.       Эфемерно.       Модди.       Пугод не помнит Модди.       Визг глохнет. Крик растворяется в воздухе.       Модди ему улыбается. Слова растворяются в воздухе.

***

      Пугод распахивает глаза.       — Очнулся? — голос Модди, и Пугод жмурится, чувствуя, как ноет собственное тело от боли.       Он слепо поворачивает голову на звук.       Небольшая комнатка больше напоминающая бетонную коробку — серые холодные голые стены, такой же серый пол и не очень высокий потолок с малюсеньким окошком, куда пробивался дневной свет (Пугод не помнит, когда последний раз видел небо и солнце). Кровать, непременно белая, которая теперь, судя по всему, принадлежит ему, деревянная старенькая примитивная тумбочка рядом, стол, стоящий под окном, совершенно пустой, не имеющий в пару стула. И более ничего. Пугод отвык от пустоты, постоянно пытаясь заполнить ее.       Горло сдавливает.       Модди наклоняет голову, и Пугод жмурится, чувствуя его заинтересованный взгляд. Губы чуть кривятся, дрожат — горькое осознание того, что теперь это его новый дом.       Пугод хочет потянуться к мечу, висящему слева, но он пуст. На нем только его же водолазка, с порванным рукавом, испачканные брюки и заношенные носки.       В голове воспоминание: меч валится из рук, когда его бьют слишком сильно.       В голове мысль: все закончится, как только Модди доберется до него.       Все закончилось. Он привязан к новому месту, позади Модди массивная железная дверь, об которую он максимум может исцарапать пальцы, у него при себе ничего — только одежда. В рукопашную он заведомо обречен — его переломят напополам, даже не приложив усилий.       Отчаяние разливается кислотой по горлу, и Пугод опускает голову, смотря в никуда сквозь отвратительную пелену слез. Эмоции били слишком сильно, что сдерживаться невыносимо тяжело, и Пугода берет от этого нервная дрожь.       Модди наблюдает молчаливо, почти терпеливо — скорее безэмоционально.       Его присутствие становится слишком тяжелым.       Пугод разрезает тишину несдержанным приглушенным всхлипом, и Модди даже будто этого не заслышав, продолжает пусто смотреть на него. Пугоду же наоборот делается еще более некомфортно от проявленных эмоций — не управление ими — слабость, и сейчас, роняя слезы на собственные ладони, он слаб, он признает свое поражение, вверяя свою жизнь на распоряжение Модди.       Модди хотел только одного. Иррациональное желание. Помешательство. Помешательство на продиктованной, чужой, идее, которая теперь, во что бы то ни стало, должна быть исполнена.

      «Обещаю...»

      Пугоду приходится приложить усилия, чтобы позволить себе двинуться под внимательным взглядом — он стирает тыльной стороной ладони слезы с щек, силясь поднять глаза на Модди.       — Ты собираешься убить меня? — осторожный вопрос, смотрит сквозь челку, не решаясь поднять головы выше.       какой глупый вопрос, пугод.       Губы Модди трогает легкая улыбка. У Пугода в голове возникает его совершенно обычное приятное лицо, когда оно еще не было испещрено шрамами — это было совсем недавно, Пугод хранит о нем воспоминание, и боится, что однажды забудет о том, как было раньше. Как раньше не будет, но он закрывает глаза и мечтает.       — Да, — произносит Модди, и Пугод, кажется, даже не узнает его голос, — я собираюсь убить тебя.       Но сейчас у Модди через половину лица шрам, и несколько таких же, меньше, менее заметных, но Пугоду страшно представить, что пережил он, что теперь его тело — и даже лицо — (Пугода пугает это) — изуродовано грубыми росчерками воспоминаний: болезненных воспоминаний — Пугод не может представить, что на его теле тоже могут быть шрамы — тело чистый холст — Пугод не нуждается в таких воспоминаниях, он предпочел бы не помнить о своей боли, ему достаточно только того, что заставило его быть счастливым, воодушевленным, спокойным...       «Да»       Модди убьет его и это то, с чем Пугоду стоит смириться.       Но смирения не наступает, и он косится сначала на огромную массивную дверь позади, потом на малюсенькое решетчатое окно под потолком его комнаты, после на Модди в тонкой грязной майке, брюках с несколькими ремнями, на одном из которых висят зелья, пустая петличка под оружие и короткий нож-кинжал в чехле.       Даже если захочет — не сможет.       — Это теперь моя кровать? — уточняющий вопрос.       очевидно, что...       — Да, — Модди слишком его знает, и потому продолжает, — после смерти ты проснешься здесь.       — Мы можем договориться? — громче, перебивает. Торг.       Модди отрицательно мотает головой. Пугод замечает на его щеке зародыш скалкового глаза. Едва заметный, но это маленькая прорезь на коже, еще не открывшаяся.       — Я буду убивать тебя пока не заберу все жизни, — ты знаешь об этом.       Осмысленность в его словах мнимая, но цель читаемая, и Пугод опускает глаза, дрожит и чувствует, как по его щекам идет лихорадка — хочет расплакаться.       Ему страшно умирать.       — Модди, — голос дрожью, и он поднимает глаза на него неуверенно, — Модди, давай договоримся, — ему стыдно за слабость, но он не уверен, что у него есть какой-то другой вариант, кроме как надавить на жалость, — пожалуйста, давай договоримся, я не хочу... — он проглатывает слова.       Лицо Модди пустое, и Пугод не может понять почему.       Модди не отвечает, смотря слепо. И Пугод пытается утереть вдруг пролившиеся слезы рукавом водолазки. Лицо Модди совершенно пусто, Пугод не уверен, что он испытывает хоть какие-то эмоции.       — Ты можешь забрать все что хочешь, — он натягивает пальцами ткань, шмыгает носом, — у меня... — дыхание спирает, — сделано состояние, ты можешь забрать все... все... что хочешь...       Дышать становится тяжело. С трудом делает вдох ртом, выдыхает со свистом из-за забивающих нос соплей, и неуверенно смотрит на Модди, молясь всем богам, чтобы он согласился.       Но Модди головой отрицательно мотает.       Пугод — их ведущая финансовая сила, построивший свое состояние умом. Маленький гений, достойный своего звания. Но сейчас — каждый драгоценный камень — валюта — бесполезен, их ценность нулевая. Он не может купить за них жизнь, и осознание собственной ничтожности, вгоняет его в еще большую пучину отчаяния.       Пальцы сжимают чистое одеяло на кровати, Пугод кусает губы, и все перед глазами становится черным.       Модди наклоняет голову в бок, и Пугод теряет его взгляд из виду.       — Ты так боишься?       Пугод задыхается. Модди подходит чуть ближе, и в его руках оказывается короткий кинжал.       — Я еще не сделал ничего такого, чтобы меня бояться, — невинность.       Это обычный Модди, который приносил собственно-приготовленные блюда на ужин, это Модди, который восторженно рассказывал о красивой рукоятке на новеньком мече, это Модди, который брал его за руку, втягивал в какую-нибудь авантюру, заставляя искренне смеяться. Но сейчас Пугод хочет закричать, когда между ними остается всего ничего, и Модди наклоняется к его лицу.       — Десять, десять твоих жизней, — и на его лице хищный, нездоровый, оскал, — я заберу каждую, Пугод,— с расстановкой, — собственными руками...       забрать все жизни       убить       благодатная кровь       напитает тело       Пугод зажимает рот рукой, поднимая глаза на Модди.       Небольшой скалковый глазик открывается, и Пугоду мерещится, что он усмехается. Собственное тело отвечает, и он чувствует, как в мозгу расплывается смех, словно деготь. Он сглатывает.

      Горячее прикосновение руки Модди к собственной. Он закатывает ему рукав водолазки на правой, оголяя кожу до сгиба локтя. Пугод натягивает шляпу на глаза, прокусывает нижнюю губу — на языке вкус крови — слишком сильно. Жмурится, до вспышек в темноте.

      Игла в вену.

      Содержимое в вену.

      Дергается на стуле. Из горла рвется подавленный крик — задушевное рыдание, похожее больше на предсмертное хрипение.

      Ломается, гнется, до хруста в позвонках.

      «Соблюдай тишину»

      Зажимает рот сильнее, откидывает голову, и в мозгах что-то взрывается. Сердце заходится стуком быстрее, невыносимо быстро — неестественно. Каждая капля становится ощутимой, и он чувствует, как немеют кончики пальцев, как в голове что-то рыдает и восторженно кричит. Голос в голове еще не слышен, и Пугод еще не знает, что теперь он обретет собственное сознание — с ним заговорят. Не сейчас.

      Модди отбрасывает шприц в сторону, его руки ложатся на плечи, и он наклоняется ближе. Успокаивающе гладит по волосам, по плечам, говоря что-то — над ухом — Пугод уже не может разобрать — не слышит за тысячами чужих голосов.

      Воспоминания потерялись. Потерялись в бесконечном потоке голосов.

      — Ты слишком долго бегал, — холодно произносит Модди, опирается одной рукой на тумбочку, смотрит на Пугода сверху-вниз.       Воздух в комнате тяжелеет.       — Мы можем договориться? — почти шепот. Пугод знает, что они не будут ни о чем договариваться.

      — Какого это умирать?

      У Пугода интерес ученого. У Пугода еще нет страха параноика.

      Он вскрикивает, когда Модди сближается, придавливает его к кровати, и слышится лязг. Короткий кинжал сверкает где-то перед глазами секундным блеском — секундным — а потом темнота в глазах, адская боль посреди груди, и Пугод слышит собственный короткий уже продолжительный крик. Сердце взрывается в бешеном ритме.

— Как засыпать, — Модди отвечает спокойно, он умер впервые, по его словам, на прошлой неделе, Пугод был обеспокоен, но сейчас, как будто ничего не произошло, Модди беспечно крутит в руках кинжал тщательно оттирая рукоятку от чьей-то крови, — ты также в какой-то момент закрываешь глаза, и просыпаешься в собственной постели, не помнишь большую часть, но если и помнишь, то вероятно хочешь скорее забыть.

Пугод сглатывет, и Модди, видя его замешательство, продолжает, давая такие необходимые Пугоду подробности. Знает, что Пугод будет страдать не получив полноценного представления о волнующей его теме, и потому, произносит:

— Смерть не страшно, но больно, — поджимает губы, осматривая оружие, — практически нет смертей, которым не предшествовала бы боль, и вероятно это причина, почему наш мозг, заставляет забывать о них — он не хочет травмировать душу ещё больше.

Пугод становится тихим.

— Рано или поздно всем придется умереть.

      Но Пугод никогда не хотел умирать, не хотел знать, какого это умирать. Он боится умирать. И этот страх похож на пытку. На бесконечную пытку. Жизнь в ожидании смерти — хуже, чем смерть.       Хотелось исчезнуть, лишь бы не чувствовать каждосекундного пронизывающего тело ужаса, таящегося так глубоко внутри. Пугод почувствует его, стоит только дать щелчок — триггер.

      «Рано или поздно всем придется умереть».

      Пугод не хотел умирать. Ему страшно.       И его берет ужас, когда он опускает глаза вниз, находя в собственной груди короткий нож, который всегда таскал с собой Модди. Пугоду страшно представить, скольких он убил им. Он никогда не хотел умирать, знать, какого это умирать, но Пугод впервые умирает. На глаза наворачиваются слезы, потому что боль стоит невыносимая, и он не может не кричать, когда нож вытаскивают. Слышит так громко: рвется его плоть — Модди вытаскивает нож, рана густо окрапляется кровь. С ножа течет, капает Пугоду на одежду, на оголенную шею, стекает редкими каплями вниз.       ужас.       Пугод разглядывает лицо Модди.       Ему чудится мрак, бесконечная чернота, живая, теплая, дышащая ему прямо в лицо.       Нож вновь опускают резким рывком, и Пугод жмурится, давится воздухом, кашляет — кровью. Кровь растекается теплом по коже, скалк в крови булькает, и в голове взрывается чей-то хохот. Абсолютно истеричный. Что-то съезжает в его голове, и он чувствует иррациональные чувства. Пугоду кажется, что собственные губы кривятся в улыбке, когда он умирает.       Раны горят невыносимо, тело сковывает судорога. Он умирает слишком долго, что кажется он запоминает каждую деталь на лице Модди — но он не вспомнит даже сколько ударов ему нанесли. Реальность превращается в ничто, и он видит алый росчерк, когда нож вставляют снова — садистически — и его поворачивают, с трудом. Страх проходится по хребту, он чувствует, как сердце добивает последние удары. В голове будто что-то бьется, сопротивляется, и это настоящая агония. Страх       и вопиющий ужас       Пугод чувствует, как хохот переходит в монотонное и оглущающее нечто, видит, как все вокруг вдруг замирает, ничто не движимо.       И ничто, в конце концов       меркнет,       отпуская его умирать.

***

      Стук       сердца       мерно.       Монотонно.       Спокойно.       Живо.

***

      — Как работает скалк?       — Сложно объяснить.       Это была весна, когда Пугод впервые столкнулся с чем-то, что вызвало в нем настолько сильный интерес, после нескольких лет полной незаинтересованности во всем происходящем вокруг. Пугод мог бы сказать, что это депрессия, но язык ставить себе диагноз не поворачивался. Все еще списывает на апатию. Но от нее не остается и следа, когда Жираф знакомит его с этим.       Непонятная вязкая жидкость, впоследствии оказавшаяся живым существом, чарует Пугода в первые секунды.       — Скалк считается паразитом, — начинает Жираф, беря в руки это существо, — питается кровью, но я не проверял.       Пугод рассматривает на теле паразита сотни маленьких глаз, хаотично бегающих — будто наблюдающих — по всему вокруг. По спине проходит холодок от осознания, что это бесформенное нечто действительно живое существо.       — А ты хочешь? — у Пугода интерес ученого, он уже видит себя в белом халате и очках, ставящим эксперименты над этим созданием.       — Да. Нужна кровь.       Пугод поджимает губы.       Солнце стояло почти адское — рубашка от пота липла к телу, несмотря на то, что до лета еще оставалась половина сезона. Привычный излюбленный пиджак пришлось снять, небрежно бросить на стул, и Пугод чувствовал себя по-настоящему некомфортно без него, стесняясь собственной угловатой фигуры. Одна только шляпа оставалась на голове, прикрывая лицо тенью. Жарко, но терпимо. И лучше так.       Модди приносит зверя — кролик, и Пугод помнит, как никто из них долго не мог решиться убить его. Пугод отказался сразу, Жираф и Модди спорили, пока подкинутая монетка не решила судьбу — убивать будет Модди.       Пугод слышал хруст костей.       Топор, опустившийся ровно поперек шеи сломал ее одним ударом. Пугод слышал хруст костей словно шею ломали ему, и горло в моменте передавило, дышать стало тяжело, и пришлось позорно отвернуться. Невыносимая тишина и только звук гуляющих солнечных лучей по земле и песку. В горле запершило; кровь полилась.       Повернул голову, когда вдруг послышалось бульканье, а бесформенное существо, совершенно жадно, выпило всю пролитую кровь и принялось пожирать труп животного, стремительно разрастаясь. Его тело цеплялось за колбу, сжирая ее и превращая в часть себя. Глаза существа забегали, и Пугод чувствовал, как истеричный восторг, более похожий на смертельный испуг наступает ему на пятки. На лице Жирафа отразилась тень усмешки, а лицо Модди вдруг опустело, будто он что-то обдумывал.       Собственные пальцы дрогнули, в голове ударило, и Пугод, не смея ничего произнести, поднял глаза с трупа кролика, теперь ставшего частью паразита, на Модди, чье лицо с абсолютно пустого вдруг стало до жути незнакомым.       Топор ломающий шею, и Пугод на долю секунды видит, как шею ломают ему.       Солнце глаза слепит. Глаза разбегаются бесформенной массой.       Его шея сломана.       Модди отставляет топор в сторону.       Сердце       стуком       мерно       Голова пуста.       Жираф открывает рот, и Пугод рефлекторно оборачивается, но никаких слов. Он открывает рот. Его лицо выражает эмоции, он жестикулирует — что-то объясняет. Пугод слышит только тишину. Нитью через уши, узлами через мозг.       Скалк продолжает пожирать тело. Бульканье внутри, к горлу тошнота. Пугод переводит взгляд на Модди.       Нож в грудь.       Алое пятно перед глазами — доли секунд.       Лицо Модди — ничто.       По горлу что-то скребет. Он чувствует, как оно пытается разодрать ему глотку огромными когтями, лезет из желудка, давит на корень языка, и Пугод кашляет, кашляет кровью. В его груди нож.       Лицо Модди ничего не выражает. Оно ничто. Нож в грудь.       Жираф снова что-то говорит. Его лицо такое же ничто.       Глаза паразита его рассматривают.       Нож в грудь       Вопиющий ужас.       Сердце       стуком.       Сердце

***

      Сердце стуком

***

      Глаза распахиваются, рука рефлекторно ложится на грудь, но под кожей ладони он чувствует только неожиданно мягкую ткань одеяла. Постель теперь абсолютно белоснежная, чистая — на ней не было ни капли крови, что Пугод не сразу понимает, где он находится. Он делает глубокий вдох, прежде чем найти в себе силы откинуть одеяло в сторону. Глаза опускает вниз — на нем только штаны, грудь оголена и он рассматривает ее расфокусированным после сна взглядом невыносимо боясь найти на ней раны.       Но ран нет.       Парочка глаз паразита удивленно косятся на него с груди, и Пугод прикрывается одеялом снова, чтобы не испытывать свое сознание. Он знает, как на теле выглядит скалк, он уже был заражен. Но Пугод не уверен, стало ли глаз больше. Собственный голос в голове однако как будто потерял в своем значении, уступая чужому.       Пугод, до этого напряженный, натянутая струна, выдыхает, расслабляется, откидывая голову на подушки. Проводит рукой по лицу, убирая волосы в сторону, и глаза невольно бегут по потолку, по стенам комнаты.       Иррациональное спокойствие внутри заставляло только больше волноваться, ожидая какого-то подвоха. Реальность исчезла, ушла как земля из-под ног, когда Пугод вступил в эту игру, и сейчас реальность заиграла новыми красками. Будто он проснулся после невыносимо долгого кошмара. Но кошмар его реален, и Пугод смотрит на серые стены, на потолок своего нового дома.       Чувствовал себя намного лучше физически. Раны с тела пропали сами собой, боли наконец не было. Более ничем не притупленный голод дал о себе знать. Пугод мельком оглядывает комнату, находя золотое яблоко и зелье на тумбочке рядом с кроватью. Бесполезно, но хоть что-то. Берет, неуверенно осматривает и откусывает. Желудок заныл в предвкушении.       Живость ему возвращается вместе с эффектом, накладываемым яблоком. Зелье не пьет, оставляет не тронутым, осознавая, что оно может пригодится позже, когда вдруг Модди снова захочет сделать ему больно.       Встает с постели неуверенно, ежится от холода, и осматривает комнату снова.       Обычная бетонная коробка, с небольшим окошком под потолком. Пугод приподнимается на носочки, чтобы зацепиться за решетки руками, заглянуть в окно, но ничего не выходит — оно оказывается сильно выше.       Пугод понятия не имел, где проживал Модди, после начала «скалковой эпидемии». Он помнит его прошлое место жительства, он даже был там пару раз, но кажется Модди его совсем забросил.       Пугод старался отслеживать местоположение своих оппонентов, чтобы в случае чего быть ко всему готовым, но Модди не был бы Модди, если бы не появлялся как всегда неожиданно. Неприятно неожиданно, потому что Пугод никогда не будет готов к его резким действиям.       Так было и раньше, но не заходило дальше дурачества. Модди смеялся над Пугодом, пугая своим внезапным появлением из невидимости за спиной например, и это было забавно, правда забавно — Пугод искренее пугался и потом смеялся. Но как только в тело Модди попал скалк, как в тело Пугода попал скалк, все стало до невыносимого сильно ощутимым.       Пугод не может отделаться от перманентного страха в голове, доводящего его порой до истерики. Казалось, что все эмоции и чувства выкрутили на максимум, потому что Пугод не может рационально объяснить свое поведение и тем более поведение Модди и Жирафа, которые в своей непредсказуемости достигли апогея.       Рядом стало страшно находится еще до прямого объявления Модди о его желании убить их обоих. Модди позволял себе доставать оружие, когда того не требовала ситуация, Модди позволял себе использовать оружие, когда того не требовала ситуация. Он водил их обоих по краю, когда натягивал тетиву лука, чтобы выстрелить в еще ничего не подозревающего Жирафа — правда тот, будто зная обо всем заранее, уворачивался, сбегал, и стрела летела мимо. Пугоду в такие моменты оставалось только забиваться в угол, в надежде, что Модди не скосит и не попадает в него. Да, у Пугода с собой два тотема и третий в руке, но паранойя давила железным обручем на голову, не позволяя ему оценивать ситуацию трезво.       Пугод испытывает сильнейший страх каждую секунду своей жизни, с момента, как скалк открыл на его теле новые глаза. Пугоду кажется, что он сойдет с ума от страха.       Страх продолжает быть видением, даже сейчас, когда Пугод впервые просыпается после смерти. Он не помнит ничего, ему сложно объяснить произошедшее, только неясные фантомные ощущения, остающиеся где-то на подкорке сознания, ощущения, которые Пугод не может толком осознать и тем более передать. Пугод рад не помнить о своей смерти.       Это то, о чем говорил Модди.       На языке кислота, он морщится.       Эта его первая смерть. И он хочет просить — последняя смерть. Но гарантий нет.       Модди обещал.       Модди любит обещать.       — Я обещаю, что буду защищать тебя, — Модди прижимает его к себе, аккуратно укладывая чужую макушку без шляпы себе на плечо. Ведёт рукой по волосам — ласково, — что бы не случилось, я буду с тобой.       И Пугод цепляется за его промокшую от ливня одежду, ежится от холода — по коже бегут мурашки, и тычется холодным носом в чужой подбородок. Ему хочется бесконечно верить.       Громыхает гром и короткая вспышка молнии освещает небо лишь на доли секунд.       Пугоду хочется верить, и это единственное, что ему остается.       Их не любят. После случившегося — будет месть. А их только трое. И у них нет ничего. Жираф, вероятно, вовсе ведет двойную игру — Пугод не уверен в его верности, в то время как Модди видит в нем друга. Пугод не игрок — после случившегося — ему еще страшнее. А Модди теперь измотан. Но он продолжает твердить:

«Я буду тебя защищать»

      И он действительно защищает: дарует Пугоду жизнь в обмен на свою.       У Модди шрам на все лицо — второй — тянется от кончика губ, через нос кривой линией, переходит на лоб. Он неровный, глубокий и жуткий. Модди делается молчаливым, и Пугод не пытается спросить: «что случилось», зная, что сделает хуже.       Модди расплатился за них обоих собственной жизнью — и Пугод не знает, сколько у него их сейчас. Не пытался спрашивать, а Модди и не говорил, будто ничего не было, будто он не мучился, будто ему не хотелось теперь умереть.       Все меняется, когда появляется скалк.       Появляется неожиданно, быстро, и каждому интересно:       «а что если?»       Модди скармливает ему все подряд, и даже собственную кровь — режет руку — Пугод не пытается остановить, было бесполезно — скалк с удовольствием ест.

«а что если?»

      И это все становится наваждением, помешательством, отвратительной идеей, у которой даже не было смысла.       Они истощены, разбиты, измотаны бесконечной войной, ненавистью и усталостью. Модди пачкает руки в крови слишком много, и берет на себя слишком много, Пугод пытается в договор, но договор не получается — его грозятся убить, несколько раз, и лишь однажды почти — в него летит стрела, но спасает тотем. Жираф помогает проектировать базу и изредка вступает в бой, когда Модди не в силах сражаться один — у него лук, стрелы и бесконечное желание поиздеваться в ответ. У них на троих — проблемы, интересы и скалк.       Теперь их только трое. И нет истощения, войны, и усталости, только ненависть. У них на троих одна проблема — чужое существование, разные интересы и одинаково — скалк в организме.       Лицо Модди пустое. И Пугод обеспокоен слишком сильно, что не может выдавить из себя ни слова, глядя на его безразличное выражение. Взгляд его теперь невыносимо тяжелый, Пугоду приходится отворачиваться, чтобы оправиться. Ему иррационально страшно. Ему страшно, и голос в голове впервые замолкает вслед за ним.       Жираф наблюдает также пусто, сидя по другой край стола от них двоих. Пальцы домиком, по деловому, но говорит редко, только когда требуется, всецело слушая Пугода, который по натуре своей выдвигает бывшим союзникам слишком много своих мыслей. И когда заканчивает садится на место, оправляет мантию и ожидает каких-то комментариев, по возможности — соглашения, но повисает смертельная тишина.       Повисает смертельная тишина.       Модди его условия не слушал — не нужны ему теперь никакие условия, а Жирафу — плевать, бесконечно плевать, у него своя игра была и будет. Мирно — не получится. И это худший вариант.       Модди встает, Жираф хмыкает.       Пугод обеспокоен. Модди встает, также глядя в одну точку. Ему не нужны слова, чтобы донести свою позицию.       Вместо этого лук, натянутая тетива. И теперь взгляд в сторону Пугода.       Это констатация.       Пугод подрывается с места в ту же секунду. Модди сбивает ему тотем. А после поворачивается на Жирафа, поднимающего лук в ответ. Пугоду плевать на их разборки, его собственная жизнь ему дороже. Но вероятно сбежать, стало ошибкой, за которую он теперь заплатит вдвое больше.       Обессиленный взгляд в потолок.       На его счету всего одна смерть, но умирать он не собирался — ни разу. Он осторожен — был, но сейчас осторожность его не спасет. Модди будет делать то, что хочет. У него своя цель, которую Пугод, даже если и поймет, то не сможет объяснить и тем более оправдать. Просто он может — может и этого достаточно. Ему достаточно быть просто сильнее, чтобы иметь право делать то, что ему читает голос в голове.

***

      Взмах топора, короткая усмешка. Голова чучела слетает с плеч под одиночные овации Жирафа.       — Хорош! — восклицает он, подрываясь с места, чтобы подойти к взмокшему от недолгой драки на жаре Модди.       Пугод косится в их сторону, когда Модди одергивает рукава рубашки наверх, отставив незеритовый топор к столу с временной картой-планом. В голове чужой визг, Пугод шикает, отворачивается, стараясь вновь вернуться к рутинным делам, не отвлекаясь на дурачество своих друзей и голос в голове (он учился его иногда игнорировать). Это стало небольшой традицией — рубить импровизированных врагов — чучел, из подручных материалов.       — Это разминка, — говорил Модди.       — Разминка перед чем? — вопрошал Пугод, вздергивая одну бровь вверх.       Его игнорируют.       — Ты хоть драться умеешь?       Чуть влажные вьющиеся волосы липнут к коже, когда Модди подходит к Пугоду. Пугод чувствует, как щеки загорелись.       Приходится сглотнуть и опустить глаза в землю.

1.

      В маленькой комнате с единственным окошком время начинает течь совершенно неощутимо, и Пугоду сложно понять, сколько он находится в ней после возрождения. Модди к нему не приходит. Минует одна ночь, но Пугод не уверен — он много спит, наконец получая такую возможность — волнение переходит в стресс и вместо бесконечных бессонниц, мозг отключается от усталости. Голоса в голове не было, шляпы при нем не было, и Пугод даже рад, что не слышит чужое назойливое шептание. Он остался сам с собой, и возможно хотел бы заткнуть и свой голос в голове, чтобы не думать совсем, остаться пустым, безвольным и от того, ни в чем не нуждающимся и бесконечно счастливым в своей пустоте.       Но он продолжает думать — по инерции. Он жаждет спасения, мнимой свободы, права на жизнь теперь и ощущения собственной безопасности. Он параноит. Страх доводит его до приступов — сейчас сильнее, чем раньше. Не понимает, чего ожидать дальше. Дальше ничего, только череда его смертей, ведь так?       Модди не приходит к нему.       Как будто ничего до сих пор и не было. Будто он заперт в бетонной коробке случайно. Будто это просто очередное видение его больного воображения — обморок, очередной обморок.       Но видение слишком долгое, слишком реальное, слишком холодное и темное.       Ему кажется, что он постепенно сходит с ума — от ожидания, от параноидального страха, из-за мыслей в голове. Чувствует, как перманентно дрожит.       Модди как будто забывает о нем. И лучше бы это было действительно так.       Лучше бы Модди о нем не вспоминал, потому что теперь, когда Модди вспоминает о нем его жизнь превращается в настоящий нескончаемый ад.       Модди приходит к нему, кажется, на четвертый или пятый день. Пугод не смотрит на него, не смотрит, не пытается, ему страшно. Модди ничего не говорит, совсем. Пугод чувствует от него затхлый запах земли и крови.       Модди молчаливо подходит к его кровати, цепляет за плечо, дергает на себя, чтобы встал на пол ногами. Пугод поддается безвольной куклой, валится на колени — мышцы ватные от долгого бездействия.       Слева сверкает лезвие кинжала. Пугод испугано оборачивается, пытается дернуться, но его берут за волосы, и он слышит сверху голос:       — Будешь дергаться, и я тебя вскрою.       Пугоду стоит заткнуться и подчиняться. Он быстро смаргивает слезы, заводит руки за спину, чтобы не вызвать в Модди гнев своими попытками сопротивляться — лучше так.       За волосы тянут, Модди заносит кинжал. Пугод жмурится, ожидая, что его ударят ножом, но удара не следует. Вместо этого Пугод видит, как опадают неровные пряди его волос на каменный пол. Взгляд размывается из-за слез.       Волосы опускают, и Пугод чувствует, как теперь концы щекочут шею, а не лопатки. Слезы глупо текут по щекам.       Это просто волосы, просто волосы, ничего не изменится, если его волосы будут короче, чем раньше, не по его воле, по крайней мере это не худшее, что могло случится. Не самое худшее...       — Тебе так идет больше, — произносит Модди, и Пугод чувствует, как его треплют по волосам, приглаживают, убирают теперь короткие волосы за ухо.       Не самое худшее...       Пугод хочет закричать на него: почему, почему, почему, зачем ты делаешь мне больно, но слова застревают в горле — он не осмеливается. И оказывается глубоко прав в том, что Модди не хочет его слышать, Модди не хочет его видеть, и он оказывается блядски прав.       Перед его глазами вдруг возникает катушка темных нитей, немного пыльная, от того серая, с глубоко вколотой в нее крупной иглой, настолько крупной, что Пугод даже через слезы разглядывает ее «ушко».       Сглатывает слюну, скопившуюся в горле и отупело смотрит на катушку в руках Модди, не спешившего объяснить, что это и самое главное — для чего. Пугоду нужно сложить в голове две простые переменные, чтобы получить третью — результат. А точнее: приказ, долженствование, то, что он должен безоговорочно выполнить, если хочет пожить немного больше, с невнятным, незримым вариантом спастись.       Пугод сглатывает слюну и не пытается посмотреть на Модди. Но он чувствует, как Модди смотрит на него.       — Возьми, — произносит Модди, и Пугод находит в себе силы, чтобы спросить.       — Зачем?       зачем?       — Зашей себе рот.       что?       Модди протягивает ему катушку нитей настойчивее.       что?       Пугод близок к тому чтобы окончательно разрыдаться, впасть в истерику, биться головой о каменный пол и умолять, умолять в который раз о пощаде — Модди похуй на его мольбы — он знает.       нет никакого смысла       просто сделай то что просят       — Нет.       идиот       Проходит несколько секунд, и он чувствует невероятное давление, когда Модди склоняется над ним, что приходится тушеваться рефлекторно.       Голос Модди ниже, вкрадчивее и жестче:       — Зашей себе рот сам, иначе я вырву тебе язык.       зашить себе рот проще, чем пережить весь спектр боли и ужаса от вырывания языка       рационально?       вероятно.       Пугод не хотел бы никогда в жизни помнить об этом. Пугод не хотел бы помнить об этом, но он помнит, даже после перерождения, и теперь это его личная травма, преследующий его кошмар, потому что даже после перерождения на его лице остаются следы от неровных, грубых стежков.       Перенять катушку нитей и иглу. Дрожащими руками: нить в «ушко», дрожащими руками рвет нить, оставляет длинный конец. Взгляд на Модди — впервые за все это время — пелена слез перед глазами. Дрожащими руками ко рту — давление иглы на кожу. Настойчивое давление, давление, капли крови, редкие. Неглубоко, неуверенно, не может, не может, не может. Громкий всхлип, и игла выпадает из рук сама. Модди недоволен, Пугод чувствует его недовольство нутром.       А потом все становится сплошным ощущением — неясным, невнятным, мерзким — кровавая каша, каша, состоящая из его слез, воплей и попыток не потерять сознание. В этом не было смысла, Модди все равно убил его, когда ему надоело смотреть на перекошенное от боли лицо, неаккуратно зашитый изодранный рот.       Модди все равно убил его, заставив мучиться, и Пугод не знает, стоило ли мучение того.       может позволить вырывать себе язык было правильнее? быстрее? менее больно? сразу бы умер?       

хватит

***

      — Ну же, — рокотом, — давай, — подначивающе. Жираф крутится где-то за его плечом.       У Пугода пальцы дрожат. Пальцы, натягивающие тетиву лука дрожат. Один глаз ровно в нужную точку.       — Стреляй, — приказ. Голос Модди над ухом.       В нужную точку. Стрела слетает.       Грохот тотема.       «Умница» — от Модди.

      Какого это иметь власть над чужой жизнью, Пугод? Скажи, Пугод, тебе понравилось? Тебе понравилось считать себя чем-то бо́льшим? Тебе понравилась его похвала? Пугод, ответь мне. Пугод, может ты боишься? Может ты боишься оказаться по другую сторону игры? Пугод, не игнорируй меня...

      «Умница» от Модди.       Слетает стрела. Вторая. Пугод проглатывает язык. Бульканье скалка, и мертвое тело падает наземь. Модди позади него опускает лук. Жираф клокочет и вертится где-то рядом.       Пугод валится на колени, и на глаза невольно наворачиваются горькие слезы. Он хватается за ворот рубашки, тянет в сторону, эфемерно задыхаясь.       Жираф присаживается рядом с ним. И его лицо излучает восторг, с которым маленькие дети изучают мир.       — Ну что ты расклеился, Пугод, — лопочет он, пытаясь по-дружески обхватить его за плечи, чтобы поддержать, но Пугод будто не слыша, впиливается взглядом в пол и роняет слезы, — это нормальное явление, когда кто-то умирает — естественный необратимый процесс.       Пугод задыхается, и голос в его голове кричит истошным воплем, не выдерживая вслед за ним.       — Это, — он дышит между слов, — это была его последняя жизнь, — и пальцы невольно скребут по каменному полу.       Пугод не помнит, когда пол комнаты обратился телом паразита, Пугод не помнит, когда знакомая каменная твердь сменилась тысячей глаз и мягкой плотью.       — Он... — Пугод оборачивается назад, чтобы посмотреть в глаза Модди, но в руках Модди лук, натянутая тетива и безразличие на лице, — он навсегда... н-навсегда умер... Модди...       Кончик стрелы смотрит ровно меж пугодовских глаз. Жираф вкладывает в его левую руку тотем.       Нет ничего страшнее секундного осознания.       И у Пугода сердце кажется пропускает пару ударов, он готов умереть только от страха.       Стрела так и не выскальзывает из пальцев Модди, но отпечатывается в голове Пугода ярким воспоминанием.

2.

      Пугод вздрагивает, когда поворачивается в замке ключ — с оглушающим грохотом, когда дверь открывается — с таким же оглушающим грохотом, резанувшим по ушам.       В глазах секундно темнеет, он дергается к стене, нервно, от неожиданности. Страх прилипает к горлу.       Модди проходит внутрь комнатки, и Пугоду приходится только молиться, что сегодня его не тронут.       После последней смерти он все еще не восстановился, несмотря на то, что прошло достаточно времени. Неровные стежки на его лице. Сон и реальность мешались между собой, поражая его сознание почти смертельно. Голоса в голове разговаривали. Пугод не мог уловить среди них свой собственный. Это вселяло в него эфемерное желание разбить собственный череп о бетонную стену клетки, куда его заперли.       Пугод посмотреть на Модди не осмеливается: не находит в себе сил поднять на него глаза, все еще чувствуя невыносимый дикий страх перед ним, чувствуя себя натурально жертвой более крупного зверя. Пугод в этой игре перестал быть игроком, как только Модди разрушил его последнюю защиту, как только Модди смог его коснуться. Пугод изначально знал: пусти он Модди к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки, и он подпишет себе смертный приговор. Смертный приговор ему теперь подписан.       Модди бросает на пол рядом с Пугодом все что приносит. Пугод хочет ошибаться в своих догадках, когда видит, что падает к его ногам — он их неловко жмет к себе, пытаясь спрятаться. Веревки, тряпки — длинные лоскуты ткани, плотный мешок. Модди делает шаг, и Пугод снова дергается, привставая со своего места. Холодный пол обжигает ступни. Он хочет отойти дальше, на безопасное расстояние, но его ловят за руку, тянут рывком на себя. Короткий взгляд: глаза в глаза. Пугоду страшно. В чужих ничего живого. Взгляд — душу леденящий, и Пугода холод пробирает.       Модди нечитаем. Пугод давно перестал понимать его. Он видел, как Модди действует, как он чувствует, как выражает эмоции. Он видел и знал, знал, как использовать эту информацию. Но сейчас, Модди играет другую роль, паттерн поведения изменен, и Пугоду приходится только лишь прокручивать барабан у виска, в ожидании очередного холостого.       Пугод в собственной голове от крика задыхается. Он думал, что проводит в заточении время, выстраивая многоходовые защиты вокруг себя, но реальное заточение здесь и сейчас. Паника набатом. Пугод хотел бы верить, что все это отвратительно страшный сон, но Модди рядом реален, его прикосновения реальны, и боль, с которой его бьют по лицу тоже реальна.       Пугод толком не успевает увернуться, понемногу теряя связь с миром, а потому получает внезапный удар, пришедшийся на левую скулу. Не в полную силу — Пугод знает. Хотел бы Модди бить в полную силу давно бы сломал ему кости. Сейчас его просто выводят из строя.       Руки перехватывают. На запястья ложится веревка пока Пугод дезориентирован. Хочет дернуться, но вовремя себя пресекает, слишком ясно осознавая, что все это кончится очередной болью, если не потерянной жизнью. Пугод почти уверен, что Модди будет выбивать из него оставшиеся восемь жизней, пока Пугод не сойдет с ума от количества своих насильственных смертей. Пугод, честно, уже сходит с ума, потому что на глаза невольно наворачиваются слезы, когда его обездвиживают, перевязывая руки между собой.       Пугод жмурится. Его толкают на матрас, и он падает на него спиной.       В руках Модди длинная тряпка из плотной ткани, немного серая, рваная, но не грязная. Модди смотрит ему ровно в глаза, прежде чем собирается присесть с ним рядом.       — Я знаю, что ты паинька и не будешь кричать, если я тебе скажу, — голос Модди словно желчь по горлу — мерзко, — но я хочу быть уверенным в том, что ты не издашь и звука.       Пугод теперь приучен к тому, что Модди ненавидит его голос. Он будет молчать — пытаться молчать, чтобы Модди не вырывал ему язык или не зашил рот снова.       Пугоду открывает рот, чтобы ему засунули в него тряпку.       Пугод уверен, что вырвав язык, его бы оставили существовать в искалеченном теле, в мучениях, несколько дней прежде чем лишить еще одной жизни. Пугоду страшно думать, что будет когда Модди захочет лишить его жизни, но он думает, продолжает думать, проклиная свою привычку рассчитывать все наперед.       Тряпку завязывают узлом на затылке, и у Пугода вновь готовы собраться в глазах слезы. Если Модди не хочет, чтобы он кричал, значит есть причины из-за которых Пугод будет кричать.       Он поднимает мокрые глаза на Модди, когда в его руках оказывается мешок. Он плотный, небольшой и пустой.       Взгляд Модди снова глаза в глаза. И Пугод не может оторваться, пытаясь понять, кто перед ним. Он не уверен в том, что у человека перед ним есть хоть капля сочувствия или сожаления, потому что взгляд Модди выражает абсолютное ничего, хотя Пугод уверен в том, что выглядит сейчас максимально жалко.       Пугод не считал сколько прошло с момента его заключения, но спал он изрядно много, не всегда даже отличая, где реальность, а где сон. После последнего раза, когда к нему приходил Модди на его теле оставили с десяток синяков, изуродованное лицо и травму на всю жизнь — просто потому что — Модди не объяснял причину своих поступков, а Пугод и не мог их понять. Тело все еще отдавало болью, тяжело было двигаться и дышать. Модди позволил ему сопротивляться и кричать, когда вонзал иглу через кожу, силясь сделать стежок — Пугод пытался сопротивляться, кричал, не мог не кричать. Получалось непроизвольно. Пугод бы хотел откинуть мысль о том, что Модди искренне упивается его мучениями, но лицо Модди все так же ничего не выражало, когда Пугод слезно просил его остановиться. Как будто Модди было плевать абсолютно на все, будто мозг Модди настолько поражен скалком, что действия его вымучены и неосознаны.       Модди пуст, и это единственное, что Пугод понимает. Но мысль эта неутешительна. Отсутствие сочувствия, жалости, сострадания к другим почти губительно. Губительно не только для Пугода, но и для Модди. Пугод не знает, что происходит в чужой голове. И хоть глаза Модди полны осмысленности, в них нет ничего живого.       — Не хочу видеть твое лицо, — как будто пояснение. И Модди приближается к нему, с мешком в руках.       Пугод понимает, что он хочет и позволяет. Позволяет надеть себе мешок на голову, а потом вновь упасть на матрас спиной. В темноте ещё хуже, он может только слушать. А мысли роем поедают его, не давая теперь сосредоточиться на происходящем. Страх липнет к коже. Страх от незнания и ожидания, хуже, чем страх осознания, что с ним хотят сделать. Пугод невольно рисует в голове картинки того, как Модди вскрывает его перочинным ножом, чтобы порыться внутри. Особенно четко картинка рисуется, когда он слышит характерный лязг. И он хочет взвизгнуть, чувствуя холод лезвия по своей ноге. Модди не вскроет его, нет. Рвется ткань собственных штанов — Модди разрезает ее, отбрасывает в сторону, и Пугод ощущает, как белье тоже режут, а холодный воздух теперь касается его ног и члена. Сложить две переменные и получишь результат.       Проходит несколько секунд — Модди его рассматривает, и Пугод чувствует стыд за собственное голое тело. Мысль о том, что Модди рассматривает его гениталии — омерзительна.       Ноги берут под коленями, приподнимают, разводят в стороны, и Пугод глаза закрывает, жмурится, позволяя слезам скатиться по щекам и впитаться в ткань мешка. Его все равно не видят, какая к черту разница, он может рыдать теперь сколько ему угодно. Из груди рвется мычание.       Пугод не хочет верить в то, что Модди способен на сексуальное насилие. Он знает, что Модди склонен к чрезмерной физической агрессии, что он может зайти далеко, взять в руки оружие и бить на поражение, на поражение — до пары тройки слетевших тотемов. Но Пугод не хочет думать о том, что в Модди живет желание низкое, похотливое, что его никчемный моральный кодекс разрешал ему думать, разрешал ему действовать, руководствуясь чем-то настолько отвратительным.       Пугод упирается в чужое плечо пяткой, пытаясь не дать приблизиться, но на ноги давят, заставляя его согнуться чуть ли не пополам, раскрывают еще больше. Пугод складывает две переменные. Пугод бы предпочёл не понимать дальше, что его тело собираются использовать. К горлу тошнота. Хватка более остервенело. Чувствует как по голой коже бедер мажет головка вставшего члена.       Жмурится снова, мысли из головы отметает. Страшно безумно. Не от того, что будет больно, а от того, что его собирается насиловать именно Модди.       В голове все еще дышит образ настоящего Модди. Но Пугод не уверен, что помнит его настоящим. Пугод теперь не уверен, были ли его чувства взаимны.       Хнычет бесшумно, когда пальцами касаются ануса, пытаясь протолкнуть на фалангу внутрь. Мышцы поддаются совсем неохотно, но Модди, плевав на сопротивление, двигает дальше, проталкивая чуть глубже. Тело в напряжении, Пугода бросает в жар. Думает о том, что нужно расслабиться, но расслабиться не выходит. Пальцы собственных рук замирают в неестественном положении из-за сковавшей их судороги. Модди пытается протолкнуть второй, получается с трудом. Пугод дышит загнанно, но не слышно. Мышцы распирало неестественно, казалось, его порвут. Это едва два пальца. Модди прокручивает их внутри не жалея, и Пугод дрожит. Неприятно до закатывающихся глаз. Двигает снова глубже, Пугод дергается в сторону, скорее инстинктивно, чем разумно. На тазобедренные кости слева сразу ложится рука, а два пальца снова пытаются протолкнуть дальше. Пугод согнуться напополам хочет. Давлением изнутри распирает. В горле пересохло. Модди пытается развести пальцы, но получается еще хуже. Из горла рвется мучительный вскрик, который сразу глушится о тряпку во рту. По вискам слезы, дышать в мешке становится жарко и тяжело, что все тело покрывается лихорадочным потом.       Модди пальцы вытаскивает, чуть меняет положение, снова берет под коленями, разводит ноги шире, и Пугод пытается не думать о том, как унизительно он сейчас выглядит. По бедру снова скользит кончиком члена, пачкает смазкой. Секундное замешательство, Модди тычется членом в анус, и дыхание спирает. Пугод не дышит, когда чувствует прикосновение, не дышит, когда в него пытаются войти. Мышцы болью, когда проталкивают едва головку. Он срывается в скулеж, все такой же приглушенный, откидывая голову назад. Модди на пробу двигается и Пугод бы завизжал, захныкал, совершенно позорно, если бы мог. Но вместо этого только дергается, остервенело. Руки вперед выставляет, упираясь связанными куда-то в район груди Модди, чтобы не позволить ему придвинуться ближе. Но Модди плевать, он не дает и секунды привыкнуть, прежде чем попытаться войти снова. Пугоду кажется, что он задохнется или его порвут — порвут обязательно. Он почти смиряется, ибо Модди, не смотря на собственный дискомфорт, пытался сделать то, что хотел. Опасения Пугода подтверждаются.       Становится секундно легче, когда по пояснице вдруг идет невыносимо сильная боль. Секундно легче, прежде чем боль в анусе перейдет в монотонную и обжигающую. А потом Пугод понимает. Модди с легкостью входит глубже, и у Пугода слезы градом с глаз. Мышцы рвут, и он чувствует как под ним в постель впитывается кровь.       Над ним наклоняются сильнее — Модди ставит руки по обе стороны от его головы, вынуждая закинуть ноги на плечи и терпеть — он проталкивает член дальше, Пугод дрожит. Слишком больно, и почти неуловимое прикосновение к простате удовольствия ни капли не приносит.       Он всхлипывает. Слезы горячо обжигают его щеки, а нос уже давно заложен. Дышать ровно не получается. Пугод и вовсе забывает как дышать, когда в нем делают последовательные толчки, вынимая член почти полностью и снова входя внутрь. Пугод думает, что это максимум, но Модди прижимает бедра ближе, и это сравнимо с тем, что его пытаются проткнуть насквозь. Боль становится монотонной, последовательно за движениями Модди.       Пугод не слышит его, не видит его, и может только чувствовать. Модди перекладывает руки на бедра, и входит более короткими быстрыми толчками.       Простыня к спине липнет, скатывается от постоянного ерзанья.       Пугод пытается думать, что все по согласию, пытается вспомнить о собственных давних чувствах к Модди, но выходит ровным счетом ничего. Модди делает слишком больно, что Пугод не может вообразить себе удовольствие и отключить ощущения. Как будто между ними ничего никогда не существовало, будто скалк сожрал не только часть физического живого, но и душу.       Модди хотел безмолвное, безропотное тело, и Пугод действительно молчит, сминая зубами тряпку во рту. Перед глазами пелена слез, темнота, и все что он может, слепо цепляться за Модди связанными между собой руками. Он упирается в грудь, давит, пытаясь оттолкнуть — глупость: знает, что не сможет, но продолжает. В моменте оттягивает ворот чужой кофты, царапает кожу, пытаясь справиться с собственной болью. И Модди терпит, позволяя небольшую своевольность.       Скулит приглушенно. Слышит, как Модди шикает, чувствуя, кажется, как сильно впивается ногтями Пугод. Руки его от себя отталкивает в сторону, выходит — Пугод от неожиданности забывает, как дышать, внутри становится ощутимо пусто из-за растянутых мышц, что хочется свести ноги сильнее, но руки на бедра, и его заставляют перевернуться, встать на четвереньки — слишком быстро. Он не успевает сориентироваться, как на голову кладут руку, и резким движением придавливают к матрасу. Внутрь входят одним слитным глубоким толчком, паралельно раздвигая его ноги коленями. Пугод мычит в тряпку, жмурится. На поясницу ложится свободная рука, заставляя его выгнуться, выпятить зад. В таком положении Модди входит глубже, чем до этого. Ощущение, как головка члена бьется о стенку кишечника, стоит Модди вставить орган полностью отпечатывается в голове Пугода ярким болезненным воспоминанием.       Модди двигается рвано, и Пугод молит всех богов, чтобы это закончилось.       К горлу подкатывает тошнота, когда внутри становится тепло — Модди в него кончает, а после покидает тело, отпуская. Пугод сразу же заваливается на бок, сводит ноги, сгибаясь в позу эмбриона и срывается в безудержные все еще неслышные рыдания. Модди, вытерев член от чужой крови, надевает штаны обратно и любезно Пугоду руки развязывает. Пугод же сразу руками голову обхватывает, закрываясь. Из растраханного ануса отвратительно текло чужое семя вперемешку с каплями собственной крови.       Пугод слепо лезет под мешок на голове, чтобы развязать тряпку, и взвывает побитым животным, когда ему удается ее стянуть и отбросить в сторону. Дышать становится чуть легче, и он жадно хватает ртом воздух. Присутствие Модди в комнате ощущается, но истерика его побеждает, когда хлопает дверь, а ключ в замке с грохотом поворачивается. Его оставляют.       Пугоду кажется, что он умирает.       Плачет без остановки, не найдя ни капли сил привести себя в порядок. Сон наступает вымученный от количества пережитого стресса, организм дает ему отключиться, когда Пугод наконец перестает плакать, переключаясь с произошедшего на другие мысли.

***

      Не знает сколько проходит времени после изнасилования, но Модди приходит, чтобы отвести его в душ. Впервые за все время, которое он здесь находился. Пугод не смеет поднять глаза выше и заглянуть в чужое лицо. Просто не мог. На глаза сразу наворачивались слезы от ощущения униженности. Ему не верилось, что произошедшее реальность, что эту реальность творил Модди. Все казалось омерзительным кошмарным сном.       Пугод впервые выходит из своей камеры и снаружи нее совершенно не лучше. Пугод не уверен, что в месте, где они находились, было хоть что-то по-человечески обустроенное. Он даже не может догадаться, где они. Идут недолго, буквально три поворота по недлинным коридорам. Идти откровенно больно. Пугоду страшно, что снова потечет кровь. Но к счастью, все не так плохо. Пугод пытается осмотреть себя на наличие повреждений, когда заходит в подобие душа — его оставляют совершенно одного, закрывая дверь снаружи, и он может привести себя в хоть какой-то порядок.       Когда макушки головы касается чуть теплая вода, Пугода невольно пробивает на слезы, снова, и он припадает лбом к стене, позволяя себе в очередной раз разрыдаться. Ощущение теплоты, хотя бы такой, становится теперь до одури приятным, что он забывает вовсе о том, что нужно помыться, отупело стоя в слезах под струями воды. В себя приходит только когда дверь в комнату открывает Модди. Пугод с тех пор впервые смотрит в его лицо снова, и все также видит перед собой того Модди, которого видел и год назад. Горло передавливает, и он бросает, едва слышную просьбу дать ему еще времени.       Видимых ран на теле практически не было. Между ног засохшая кровь, которую он аккуратно смывает водой. Хочет очиститься изнутри, но прикосновение к анусу неловкое, не знает как действовать дальше. Пытается протолкнуть один палец внутрь, не получается, не хочет издеваться над собой еще больше и бросает эту затею, смирившись с тем, что внутри все еще есть остатки крови и чужого семени.       Полотенца и чистой одежды ему не дают, хочет уже натянуть то что было — пропахшее кровью и потом, но стоит воде закрыться, как Модди вновь заходит в комнату, видимо не желая больше ждать. По крайней мере так думал Пугод, но Модди вместо этого дает ему чистую одежду — кажется, свою собственную. Это только футболка и штаны. Надеть штаны приходится без белья, но Пугод банально рад иметь хотя бы что-то чистое.       Проводят в знакомую камеру его совершенно молча. И Пугод, кажется поддавшись какому-то мимолетному порыву, на самоуверенности, смеет обратиться к Модди сам. В конце концов: попытка не пытка, ведь так?       — Я хочу есть, — произносит Пугод, останавливаясь у кровати — на простынях все та же его засохшая кровь, — пожалуйста, — спокойно сказать не получается, срывается на какие-то отвратительно жалкие высокие ноты.       К Модди оборачивается неохотно, заглядывает в глаза коротко, надеясь хоть на какое-то сочувствие, но тщетно.       — Ты хочешь есть? — зачем-то переспрашивает Модди, и его взгляд направлен на Пугода, которому приходится неловко переступить с ноги на ногу.       Пугод кивает, а лицо Модди не выражает даже понимание его слов.       — Зачем?       Абсолютно невинный вопрос, но Пугода он поражает до глубины души, потому что осознание того, что его будут убивать из раза в раз почти оглушительно для только-только получившего хотя бы небольшой перерыв в этом бесконечном веретене боли и страха.       — Я не хочу умереть от голода, — обыденность.       Человеку нужно есть, чтобы не умереть от голода.       — От голода? — он снова переспрашивает, и диалог становится каким-то слишком некомфортным. Как будто теперь с Модди рядом могло быть комфортно.       Пугод прослеживает, как тот опускает руки, чтобы расстегнуть ремень штанов. У Пугода к горлу подкатывает тошнота.       — Н-нет, — голос предательски дрогает.       Пугод был бы просто счастлив дай ему сейчас кусок старого черствого хлеба. В желудке отвратительно пусто. Настолько, что казалось он сварит сам себя.       — Ты хочешь есть.       Констатация. Пугод не тупой, чтобы провести параллель между его желанием и тем, что предлагает Модди. Омерзительно, омерзительно, омерзительно.       — Омерзительно, — несдержанность.       Ему отвешивают пощечину. Голову мотает в сторону — дезориентирован. Рука Модди под подбородок, он заставляет его смотреть и слушать.       — Мне ничто не мешает распоряжаться твоей жизнью, твоим телом и временем так, как хочу этого я, — Пугод с силой жмурится, не в силах выдержать зрительного контакта. Пытается отстраниться, но Модди держит его крепко, — ты будешь делать то, что хочу я, если просишь что-то взамен.       Пугод вцепляется в руку Модди, впиваясь ногтями.       — Ты понял? — голос Модди как всегда холоден, и Пугод понимает то, насколько невыносимо находится с ним рядом сейчас.       — Да, — выдавливает с трудом.       Кто он такой чтобы что-то просить у Модди, когда Модди вовсе более не считал его полноправным человеком.       Модди его лицо отпускает рывком.       — Будь благодарен, что я позволяю тебе жить хотя бы немного, а не убиваю подряд.       Будь благодарен.       В глазах застывают слезы. Пугод не помнит, когда он не плакал при Модди хотя бы раз.       Модди уходит сейчас, и Пугод рад, что может остаться снова один, и обдумать все наедине с собой.

***

      Модди возвращается к нему. Намного позже, когда Пугод уже почти спит. В комнатке стоит полумрак, и стоит двери открыться из нее тянется полоса приглушенного света. Модди заходит молчаливо, и Пугод рефлекторно оборачивается на скрип, выдернувший его из дремы. В руках Модди красное, самое обычно, яблоко, а лицо еще более безэмоционально, чем обычно. Он кладет яблоко на тумбочку у кровати, останавливаясь секунду рядом, а после, бесцеремонно — его движения резки, неаккуратны, тянет с Пугода одеяло, который не зная, куда себя теперь деть, пытается отодвинуться в сторону, встать с кровати и отойти на безопасное расстояние. Но стоит ему дернуться, как Модди произносит громкое:       — Лежать, — приказом, и Пугоду приходится слушаться — он не уверен на что способен Модди, если его не слушаться, и Пугод испытывать сейчас, когда не восстановился ни морально, ни физически явно не хочет — не выдержит.       Руки Модди дрожат. Он тянет футболку Пугода наверх, оголяя грудь, и ведет кончиками пальцев, неожиданно нежно, по коже, огибая закрытые скалковые глазки, отчего по телу бегут мурашки. Пугод вздрагивает, и опускает глаза вниз, смотря за тем, что дальше будет делать Модди. Модди ведет пальцами до кромки штанов, словно завороженный, и опомнившись, дергает их вниз, до самых ног, чтобы снять. Пугод сразу же пытается поджать ноги, но жесткой хваткой рука Модди на его колене. Штаны отбрасывает в сторону.       Пугод жмурится. Голову сдавливает.       Модди поворачивает его к себе, не желая садится на кровать, дергает ноги в сторону, заставляя раздвинуть. И Пугод закрывает лицо ладонями, чтобы не видеть Модди и ужас, который он хочет творить снова.       — Ни звука, — бросает Модди.       отвратительноотвратительноотвратительно       Пугод чувствует, как он пристраивается, входит сначала медленно, и слезы невольно собираются в уголках глаз. Пугод открывает рот, дыша слишком коротко. Модди двигает бедрами жестче, тревожа и так не зажившие раны.       Модди трахает его быстро, и это ощущается более болезненно, чем предыдущий раз. Пугоду приходится зажать рот собственными руками, чтобы не кричать, и он сквозь пелену слез видит Модди, смотря изредка, случайно, не зная куда деть глаза.       В моменте на шею кладут руку, сжимая слишком сильно, что Пугоду кажется, будто его правда задушат. И вероятно, это то, что хотел Модди изначально, учитывая то, как он остервенело и сосредоточено удерживал руку. Но оргазм застает его раньше, чем сознание покидает Пугода. Модди приходится опустить руку, и Пугод хрипит, пытаясь вдохнуть, совершенно забывая о монотонной боли внизу. Дыхание выравнивается, чувствует, как Модди выходит из тела, и их глаза секундно встречаются.       Во взгляде Модди нет прежней безэмоциональности и бессмысленности, Пугод это улавливает. Он замечает в его взгляде легкий испуг, но Модди возвращается в прежнее состояние также быстро, как оно и наступило. Ноги отпускают рывком, и Пугод их осторожно вытягивает, пока Модди присаживается у кровати рядом. Он садится на пол, и Пугод слышит его чуть рваное дыхание, перебиваемое своим все еще задушевным и сиплым, когда он, судя по направлению головы, смотрит куда-то в пол.       Пугод переворачивается на бок, также осторожно, вновь пытаясь свернуться. Футболку одергивает вниз, чтобы прикрыться, и вытирает слезы о простыню. Монотонная боль не кажется такой адской, а произошедший акт — мерзким. Но тошнота внутри клубится, не давая успокоиться. Пугоду было бы легче, если бы он смирился, но смирение не наступает. Что-то в голове не дает сдаться, хоть Пугод и весь рассыпается. Гордость — ее остатки, они есть, но Пугод забыть о гордости хочет, чтобы разрыдаться как в последний раз и молить о пощаде любой ценой.       ...о пощаде молить любой ценой.       Он не уверен, что когда-то на него теперь Модди посмотрит как на равного. Пугоду хочется вернуться в то время, когда он имел дозволение смотреть на коллег ненавязчиво свысока, играючи, позволяя при том вознести себя среди всех других, несмотря даже на то природное смущение, которое он все равно испытывал при повышенном внимании к своей персоне. И если раньше Модди вел его за руку на пьедестал, коронуя его в венец непревзойдённого гения, то сейчас... сейчас Пугоду страшно только от мысли, что Модди находится с ним в одной комнате.       Спустя долгие минуты, Модди, будто опомнившись, оборачивается на Пугода — медленно, рассматривает — с пару секунд — внимательно. А после, также не спеша, плавно, что было ему несвойственно, встает со своего места, снова возвышаясь над Пугодом. Он аккуратно трогает его за плечо, призывая раскрыться, вновь перевернуться на спину, и Пугод подчиняется. Расправляет плечи, чуть вытягивает ноги, чтобы поменять положение, и кидает взгляд на лицо Модди. Лицо Модди теперь необычайно внимательно, и Пугод рассматривает его жадно, пытаясь понять, что в голове у человека напротив.       Чужая рука по плечу аккуратно скользит, переходя сначала на ключицы, на грудь, на другое плечо, снова на ключицы, а после к шее. Будто это ласка. И по телу Пугода бегут мурашки, он коротко вздрагивает. Пальцы трогают кадык, щекочут подбородок, и Модди, оперевшись коленом о постель, склоняется над лицом Пугода. Его взгляд неправильно заинтересованный, пугающий, и Пугод сглатывает. Модди чувствует, как дергается чужой кадык под ладонью и хмыкает. На губах застывает полу улыбка, когда он чуть сжимает пальцы, и Пугод пытается сглотнуть еще раз, от накатившего страха, но получается слишком рвано, и воздух в горле застревает.       В глазах у Модди плещется безумие. И Пугод глаза в испуге распахивает. Рука сжимает шею сильнее, пережимая горло и не давая больше ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце заходится в бешеном стуке, в страхе за свою жизнь, и Пугод цепляется руками за чужую. Впивается ногтями, пелена слез застилает глаза, и он пытается закричать, но выходит хрип, который глохнет где-то на половине, он лишь бессмысленно открывает рот. Лицо Модди растворяется, а потом и вовсе перед глазами встает темнота. До ужаса уже знакомая, и Пугод чувствует, как истерика захватывет его. Он никогда не был готов умирать, и каждый раз смерть казалась ему невыносимой пыткой.       Просыпаться на белой постели и никогда не помнить о том, как ты умирал, но умирая вновь встречаться со смертью, как со старым другом.       Рука на горле разжимается неожиданно, воздух, вдруг попавший в легкие, словно рвет ему грудь, и Пугод, получивший вдруг милость с чужой стороны, пытается перевернуться, судорожно вдохнуть, отдышаться. Он не успевает разомкнуть глаза, увидеть очертания реальности вновь, как темнота наступает теперь конечная, посылая отдаленную режущую боль в спине.       Пугоду мерещится, что падая в бесконечную темноту, он разбивается вдребезги, и мозг его от жизни отключает.

***

      Стук сердца в голове.

***

      Прекрасный сон.

***

      Тысячи глаз смотрят на него из пробирки и Пугод поджимает губы, опуская колбу на законное место. Тихий стук стекла о стекло, и неслышная поступь позади. Горячее дыхание на затылке, и Пугод жмурится — калейдоскоп под веками.       Губы трогает усмешка. Поворачивает голову.       Вопиющий ужас застывает на лице, прежде, чем все становится снова ничем.       Скалк доест его тело.

***

      скалк ест его тело

***

      Глаза открывает с трудом. Боли в теле снова нет. Только помутнившийся рассудок. Сердце неистово бьется о грудную клетку. Смерть его неистовый кошмар.       Пугод видит перед собой Модди.       Видение?       Знакомое ощущение. Белая постель.       Модди чуть наклоняет голову.       Он реален.       Пугод снова жив.       Модди реален. Его лицо ничего не выражает.       Сближается быстро — Пугод не успевает понять. Секунда. Испуганно распахивает глаза. Ему не дают дернуться — обе руки ложатся на шею. Его дергают к краю кровати, и макушка едва свисает вниз. Мгновенная реакция — в голове паника набатом.       Отвратительное дежавю.       «Нет, пожалуйста» — едва успевает выдавить Пугод — сквозь слезы.       У Модди хищный темный взгляд. Глаза в глаза.       За шею крепко держат, под подбородком надавливают. Секунды.       Рывок. Быстро. Точно.       Хруст.       Боль ярким пятном.       Смерть.

***

      Существует ли далекое ничто? Есть ли что-то в этой пустоте?

***

      молчание

***

      «Соблюдай тишину»

4.

      Модди не возвращается порядком около двух дней, насколько Пугод мог посчитать. Он не уверен, что посчитал правильно, ибо спал много, мог сбиться, светлело рано — ночь не была темной, в окошко под потолком бился свет.       Модди не приходит около двух дней, и Пугод спит все отведенное ему время. Голова была тяжелой, не своей, но при том совершенно пустой. Правда горло сдавливало что-то, что Пугод не мог верно трактовать — оттого было отвратительно. В мыслях возникали обрывки недавно пережитого насилия — два изнасилования, удушение, разбитое чувство самоценности о чужую необъяснимую жестокость и бесконечное чувство обреченности. Модди убил его уже четыре раза, и Пугоду жутко от того, сколько раз его еще убьют. И ладно, если бы Модди его только убивал, но Модди переигрывает сам себя. Страшно от того, на что еще способен чужой пораженный мозг.       Думать не было сил. Волноваться не было сил. И ему даже ничего не снится. Темнота Пугоду полюбилась, он с ней породнился, и спать стало самым приятным занятием, а невозможность уснуть — пыткой.       Он недвижимо лежит в моменты, когда сон не дается.       Простыня в его крови. И он рассматривает темные разводы на ней, стараясь не дышать, чтобы не забивать нос тошнотворным запахом. Порывается простыню перевернуть, чтобы не видеть пятен, но ткань тонкая, пропитанная уже насквозь.       Он утирает простыней слезы и сопли, когда его вдруг пробивают безудержные рыдания. За окном чернота — в комнате также темно, и он, не в силах заснуть, плачет, почти задыхается. Успокоившись сидит неподвижно бесконечно долго, слепо смотря куда-то в темноту, где была дверь.       Он ждет шаги за ней с надеждой, что к нему вернутся, чтобы принести поесть, лекарства или сводить в душ. Но Модди вернется, чтобы снова сделать ему больно, Пугод уверен.       Так и происходит.       Модди возвращается на третий день после долгого отсутствия. От него пахнет сыростью и по́том. Он не произносит ничего — молчаливо скидывает с себя верхнюю одежду, ремни с груди, и дернув на себя за руку, заставляет встать — бьет по щеке, наотмашь, достаточно сильно, чтобы челюсть заныла, и из глаз брызнули слезы. Потом бьет еще раз, по другой щеке — сильнее. Заставляет подняться с кровати. Ставит коленями на жесткий бетонный пол, бьет по ногам, в живот, в ребра — Пугод взвывает, когда ему, кажется, ломают кости. В конце снова бьет по лицу — Пугод слепнет на пару минут, и Модди уходит, также молчаливо, как и пришел.       Пугоду сложно дышать. Он задыхается — от боли в ребрах и от слез. Не может найти в себе силы встать слишком долго. Модди возвращается через время — приносит зелье регенерации, отпаивает из рук, подняв за волосы. Пугод поддается неохотно, открывает рот с трудом, и позволяет влить в себя сладковатую жидкость. Становится легче только на секунду.       Его снова избивают. Снова молча. Снова оставляют.       Модди добивает его на следующий день, вонзая уже окровавленный меч в спину. Без прелюдий, не дав опомниться.       И Модди вновь исчезает. Пугод сходит с ума от голода. Время ускользает сквозь пальцы. Пугод сбивается со счета. Свет из окошка становится отвратителен.       Модди приходит. От него больше не пахнет сыростью и по́том. У него необычайно серьезное, сосредоточенное, совершенно нечитаемое, выражение лица, от него сквозит напряжением. И он приносит излюбленный мешок, который надевает Пугоду на голову. Надевает мешок на голову и насилует в третий раз. Рот ему не закрывают, и Пугод лишь раз издает что-то больше напоминающее писк, чем крик, нарушая правило о молчании. Модди за это бьет его и снова обещает вырвать язык, когда заканчивает, стянув с него мешок обратно.       Пугод зажимает себе ладонями рот, когда Модди остается, невыносимо долго, неподвижно наблюдать за ним, пока Пугод пытается справиться с пережитым насилием. Модди смотрит, как он ревет — Пугод сгибается напополам, пытаясь не издать и звука. Модди отводит его позже в душ. И еще позже снова насилует — заставляет унижаться, встать на колени к себе спиной, и Пугод выполняет: встает на колени, раздвигает ноги. Привычная тяжелая рука давит на затылок, его берут без подготовки, вбиваясь особенно сильно. Модди тянет за волосы, когда кончает, сжимает шею, и в конце переворачивает к себе лицом, снова берет за шею. Излюбленное действие — провести пальцем от впадинки на шее — между ключиц, по груди, меж скалковых слепых глаз — до пупка, словно пунктиром отмечает патологоанатом, готовящийся к вскрытию. Пугод замирает, прослеживая за чужой рукой. Модди ведет пальцем медленно, невесомо, едва касаясь кожи. Пугод жмурится, приоткрывает рот, и всхлипывает. Его сразу же дергают к краю постели, давят на шею — отвратительно дежавю.       Его не убивают. Оставляют липкий страх предвкушения смерти.       В пятый раз, когда его снова трахают, Модди берет лицом к себе, снова без подготовки — мышцы рвут — дергает пугодовские ноги в стороны, берет медленно, мучительно, и Пугод все время смотрит на него, куда-то в район шеи и груди, старательно сдерживая все рвущиеся наружу звуки. Когда Пугод случайно поднимает глаза — чужое лицо мгновенно меняется, стоит Модди самому поймать взгляд на себе. Лицо Модди исполосовано многочисленными шрамами — шрамы из боя, шрамы от вырезанных скалковых глаз. Модди запрещал ему смотреть на себя и не желал смотреть на Пугода сам. Его дотрахивают и доламывают. Почти буквально. Модди в порыве злости ломает ему запястье, когда притягивает к себе, чтобы прошипеть:       — Я вырежу тебе глаза.       В его голосе нет угрозы.       И Пугод не уверен о каких глазах речь — скалковых или его собственных.       Потом он ломает ему второе запястье, и Пугод безропотной куклой падает перед ним на колени, прячет глаза за длинной челкой — плачет тихо, почти неслышно. Из-под носа течет кровь, стекает в приоткрытые губы — на языке металлический тошнотворный вкус. Модди берет его за сломанные запястья, и Пугод шепчет мантрой: «хватитпожалуйста».       Модди медлит — Пугод это чувствует. Пугод научился улавливать его настроение. Ему не помогало это, но ему больше не нужно было смотреть на Модди, чтобы хотя бы понять.       Модди перекладывает руку ему на голову, коротко оглаживает — снисходительно, покровительствующее, а потом берет за волосы, сгребает в кулак, и заставляет поднять лицо на себя. Пугод глаза закрывает, чувствуя, как его вертят, рассматривают. Модди трогает его щеку, ведет по губам большим пальцем, стирает кровь, давит внутрь, проходится по кромке неплотно сжатых зубов.       — Сколько у тебя жизней осталось? — приглушенно, и Пугод, никогда не считая собственные смерти, отвечает, точно зная число.       — Пять.       Как будто Модди не знает, сколько жизней у него осталось.       Но Модди хмыкает, отпускает пугодовскую голову, позволяя ее обессилено уронить.       Пугод припадает лбом ближе к полу, упираясь куда-то в колени Модди. Модди думает несколько секунд, прежде чем Пугод снова чувствует прикосновение. Модди оттягивает ворот его футболки, приподнимает короткие затылочные волосы, открывая шею, и Пугод дрожит, всхлипывает.       В руке Модди оказывается топор. Модди пришел вместе с ним, и оставил у двери — Пугод секундно думал о том, что может взять его и убить. Глупость — сокрытое желание.       Модди ведет пальцем по позвонкам, ощупывает их, и       Лезвие топора врезается в шею. Пугод вскрикивает, звук глохнет в мгновение брызнувшей изо рта крови. На чужом лице застывает выражение смертельного испуга. Модди отпускает его волосы, и чужая голова неестественно повисает — врезавшееся лезвие топора в плоть с трудом выскальзывает, открывая глубокую отвратительную рану. Позвонки хрустят. Тело падает, и пол густо заливает кровью.       Модди безразлично опускает взгляд вниз, смотря, как красятся когда-то длинные пугодовские волосы в алый, а секунду назад живые глаза стынут, замирают — смерть наступает мгновенно. Он рассматривает труп теперь жадно — реакции не последует, Пугод безропотен.       Губы трогает короткая ухмылка.       безропотен       Чужие глаза ничего не выражают.       Модди выходит из комнаты. Железная массивная дверь с глухим скрежетом закрывается — три поворота в замочной скважине — заперто.

***

      Кровавый след тянется за ним по коридору. Смердящий запах крови забивал нос.       Модди привык к запаху крови, к ее цвету, ощущению крови на своих руках — словно родное, живое, не обезображенное скалковым телом.       Словно родное, живое. Тянется за ним по коридору, кровавый яркий след.

6.

      Мысль в голове. Глаза Пугода медленно по Модди — тот не смотрит, будучи занятым. И Пугод жмурится. Солнце глаза слепит.       У Модди по виску течет пот, а на руках видны вены — он напряжен. Ладони крепко сжимают рукоять незеритового топора. Лезвие опускается. Пугод вздрагивает. Бревна разлетаются.       Тянет ворот водолазки. Жара невыносимая. Дышать тяжело.       Мысль в голове. Пугод думает о Модди, смотря на Модди. Рассудок не в порядке — жара брала свое. Песок горячий, его голова тоже. Кажется нужно остановиться.       Модди заносит топор над древесиной. Вновь опускает. Его волосы липнут ко лбу. Пугод снова вздрагивает. Перед глазами плыло. Закрывает — темнота. Темнота ярким горячим росчерком. Неохотно приходится скинуть мантию. Она падает бессмысленной тяжестью на песок.       Модди оборачивается на него. Что-то говорит. Отставляет топор в сторону. Пугод не помнит, что он говорит. Но его губы двигаются. Чернота жрет мозги. Пугод на грани обморока.       Пугод не помнит лица Модди. Оно пустое. Ничего.       Темнота перед глазами липкой пеленой.       Горячее солнце валится ему на голову, песок забивает легкие. Кровь бурлит, стекает к кончикам пальцев. Капли — песчинки. В голове звон,       звенит       звенит       громко       громко набатом       Темнота перед глазами абсолютна.       Темнота перед глазами липкой пеленой.       он ощущает как падает       обморок

***

      Что ты чувствуешь?

***

      Сердце стучит в ушах, Пугод чувствует его биение под ребрами, когда трогает собственную грудь. Оно пульсирует, наливается кровью и гонит ее по артериям.       Биение       Стук       Движение       Жизнь бьется       Он живёт       Существует       Существует       существует       — Что ты чувствуешь?       Вздрагивает, поднимает глаза на Модди. Зрачки бегают, тело трогает дрожь.       Модди кладет ногу на ногу, неотрывно смотря на него. Непринужден и расслаблен. Глаза налиты чернотой.       что ты чувствуешь       Он падает на колени, из горла рвется хрип. В ушах стучит сердце, и он чувствует, как по щекам текут слезы. Пальцы вязнут в чем-то черном, мерзком, и он жмурится, жмурится, подавляя в себе вскрик.       Модди встает со своего места и идет к нему. На нем мантия, тяжелая цепь на шее с массивным медальоном на груди. Пугод поднимает голову.       Его лицо ничто.       он видит тысячи глаз перед собой и слышит голоса       они требуют они требуют крови они требуют его крови       Модди заносит незеритовый меч над его головой и Пугод видит собственное отражение в нем       и видит собственную смерть со стороны когда его череп ломают пополам кровь брызжет в стороны он не успевает даже понять.       Он вздрагивает словно ото сна, видя, как его бездыханное тело падает наземь. Скалк разрастается, бурлит, липнет к волосам, пытаясь дотянуться до кровоточащей раны на голове.       Пугод чувствует прикосновение к плечу с правой стороны и видит улыбающегося Жирафа.       Он открывает рот, что-то произносит — Пугод не слышит.       Его улыбка ненастоящая, он ненастоящий.       Модди отставляет меч в сторону, и идет туда, где стоит Пугод, переступая через его труп.       Он тоже ненастоящий.       У Пугода волосы опадают далеко за плечи, густой косой, он сутулится, но его сутулось не видно через широкую мантию. На мантии едва заметные звезды — чуть сверкающие вкрапления. И не живой глаз, следящий неотрывно, долго.       Модди останавливается, смотрит сначала на Жирафа, на Пугода, который вздрагивает — его руки дергаются под тяжелой накидкой, а после Модди заглядывает куда-то между ними двумя.       Зрачок в глазу на мантии Пугода неотрывно ползет, наблюдая. Он усмехается.       Сердца стук       мерно

***

      Пугод вздрагивает, просыпаясь. Чуть приподнимается на руках и сразу падает обратно. Прикрывает лицо вспотевшими ладонями, гладит переносицу, глаза, смахивая сон. Мнет под пальцами ресницы, пытаясь вернуть себе ощущение реальности. Давно перестал осознавать, где кончалась грань реальной жизни. Но умирал по-прежнему и там и там. Ощущение собственной смерти становилось до тошнотворного привычным, и вместе с тем каждый раз все более страшным. Пугод смотрит в потолок и не может понять, какую жизнь он живет сейчас.       Голова сама подсказывает.       Седьмая.       В горле застывает испуг. Он испуган, но его лицо чаще приобретает безразличное выражение — он смиряется. Смиряется, когда в очередной раз обнаруживает в комнате свою уже остывшую кровь. Она пропитала всю постель, растеклась ярким пятном по серому полу, забилась в нос, и Пугод не мог не думать о том, как он умирал. В голове лишь неясные обрывки — пятна. Он невольно воображает: кровь на постели — его резали? кровь на полу — сколько костей ему сломали? И он осматривает собственные руки, представляя, как Модди методично ломает ему пальцы. Представляет собственный крик, падает лицом в подушку, сжимает ее руками, и приоткрыв рот немо кричит, не зная куда спрятаться. Жмурится до темноты — перед глазами снова пятна красного, серого и черного. Несвязанной вереницей, фантомной резью по телу.       Находит себя, когда вдруг распахивает глаза, отлипает от постели, неловко приподнимаясь. Тело непослушное, чужое. Дышать тяжело, душно. Снова тихо, снова мерзкий свет из окна — желтый — закатное солнце. Отбрасывает от себя подушку, дергает простыню, скидывая куда-то на пол. К горлу позыв тошноты, когда видит на матрасе старые крупные пятна крови. Сползает на пол неловко, складывается напополам и снова жмурится. Укрывает голову руками, и нос забивает неприятное желание заплакать — от опустошения, от чувства обреченности и жалости к себе. Обнимает за плечи, подтянув ноги к груди, утыкается лбом в колени и снова жмурится — до красных росчерков перед глазами.       Он скучает по жаркому желтому солнцу пустыни, по обжигающему черному кирпичу, по тяжелой темной мантии на плечах, по чувству заебанности, по ощущению единения и по тупой зависимости — по зависимости носить с собой два тотема (вместо трех), по зависимости от хождения вокруг стола с картой (обязательно четыре цикла), по зависимости следить краем глаза за союзниками, по зависимости от ощущения наигранного превосходства, по зависимости от других, от их мнения, действий, желаний. Пугод хочет падать в обморок каждый день (снова), чтобы его носили на руках (снова), отпаивали теплой грязной водой (снова). Пугод хочет смотреть на горячий чернит и мечтать о блядском величии, шутить отвратительные шутки и повторять фразы по три раза, когда его услышали с первого. Пугод мечтает вернуться в мир, где у него все его жизни, где смерть далекая, невозможная и для него — нереальная. Несуществующая. Где на него смотрят как на равного, на союзника, друга, возлюбленного, на живого, на существующего — больше, чем цель, больше, чем надобность. Пугод хочет стоять спиной и не бояться, что меж ребер будет всажена стрела, что на голову не опустится топор, что не нужно перекладывать тотемы, считать до трех, чтобы успокоиться, хочет не желать обернуться. Обернуться назад страшно — стрела меж ребер, топор на голову, петля вокруг шеи, нож по горлу — что из?       Сейчас у него —       страх. Клеится липкой пленкой к горлу, сжимает ему сердце тисками и режет раскаленным ножом вдоль.       Сейчас он может только смириться — принять как данность. Его убили шесть раз, и ни одна его жизнь не будет восполнена — нет той валюты.       Пугоду страшно — каждая смерть неумолимо двигала его к последней смерти (вопрос времени). Он не знает, что в голове у Модди.       действительно ли собираются убить столько раз, чтобы закрыл глаза навечно?       Пугод не знает. Ему ничего не остается кроме как смиренно ждать чужой снисходительности. Но чужая снисходительность — невозможность. Только надеяться, надеяться, но верить во что-то ему теперь чуждо, неправильно и отвратительно тошно. Верить не хочется. Верить и не нужно.

6.

      Его забирают. Проходит пять часов, десять, день, неделя. Но Модди приходит.       Модди приходит по обычаю молчаливо. Кивком головы указывает на дверь, и Пугоду приходится встать, чтобы последовать команде. Пугод думает, что его снова отведут в душ, несмотря на то, что после последней смерти прошло не так много, и тело было все еще чистым — Пугода иррационально забавлял тот факт, что тело после возрождения полностью восстанавливалось: ни единой раны, никакой боли, мерное сердцебиение, спокойствие в голове (недолго), чистота и пустота. Только раны от стежков остались на нем вечными, как отвратительное напоминание, что ему лучше молчать.       Его действительно ведут по длинному привычному коридору, который Пугоду был уже знаком, но Модди проходит нужную дверь, уводя его еще дальше. Пугод ловит некий ступор, когда Модди на него оборачивается, замечая, что тот остановился.       Модди бросает «дальше», и Пугод идет неуверенно.       Вопросы в голове появляются сами собой.       Дальше по коридору — дверь в душ остается где-то позади — он чувствует запах сырости от нее. Дальше по коридору, куда-то в темноту, не видит за спиной Модди. Лестница наверх — выход? Другая дверь, не в его комнату, не в душ.       Его отпустят?       Пугод визуализирует в голове ту самую заветную дверь — непременно массивную, с несколькими замками, которая бы вела на выход. Его правда отпустят?       ха-ха-ха       Он представляет, как Модди молчаливо выгоняет его, поняв, что наигрался. Пугод хочет, чтобы он наигрался и выбросил его, оставив сломанным, без половины жизней, но хотя бы живым. Горло сдавливает.       Модди останавливается, и Пугод едва не врезается в него, погрузившись в мысли слишком сильно. Модди останавливается. Перед ним не та дверь, которую представлял Пугод — простая, деревянная старая дверь, в которую его пропускают первым.       И Пугоду не нужно быть слишком умным, чтобы понять, что произойдет дальше, стоит ему переступить порог.       Комната кажется отдаленно знакомой — в голову словно дежавю бьет запах горячего песка, который въелся в одежду, запах гнилой крови и чего-то еще, отдаленно сладкого. Он чувствует фантомно, как его рук снова касается теплота камня, чужие горячие грубые руки. Он спускается в темноту — вспышка в голове.       Глаза бегут по серым стенам, пытаясь найти... что-то. Но взгляд цепляется за стол, кушетку почти в центре— Пугод не уверен — за ремни на ней, за инструменты — оружие, неаккуратно разложенные на хлипкой тумбочке рядом, за высохшие пятна крови и скалка.       Что-то неумолимо сильно заскребло внутри.       Чуть дальше по левой стороне снова деревянная дверь, зараженная скалком настолько, что от древесины почти ничего не осталось — жалкие дощечки, напоминающие больше неловко склеенные между собой палки. По стене рядом тоже расползался скалк, будто бы сочась из щелей. Только скалковые жилы — много жил — почти не живые, представляющие лишь малую часть тела — без глаз, со срезанными отростками.       Еще дальше снова дверь, самая дальняя, но уже чистая, с замком. По правой стороне от него что-то напоминающее лавку.       Взгляд снова возвращается к столу в центре.       Он жмурится несколько раз.       Его убьют снова — теперь больнее и изощреннее.       Он заставляет себя открыть глаза и оценить, что его ждет — пытается рассмотреть инструменты на тумбочке, но стоит глазам выцепить хоть что-то острое или достаточно пугающее, чему Пугод не сразу может найти применение, как к горлу подступает тошнота, и ему приходится подавить позыв.       Оборачивается на Модди позади, и Модди смотрит на него, кажется, все это время ожидая реакции.       Пугод не хочет снова плакать, но мысль о том, что сейчас он окажется привязан к столу и отдан на болезненную смерть — заставляет его впадать в истерику. Он не хочет знать, что с ним могут сделать, но в голове уже слишком много картинок, с фантомными ощущениями.       Он смотрит на Модди неотрывно долго. Чувствует, как слезы скатываются по щекам, и видит собственный испуг в чужих глазах. У Модди безразличное выражение лица, как и обычно, но страх его теперь не трогает, и Пугод приоткрывает дрожащие губы, чтобы выдавить, как тогда, перед первой смертью, тихое, почти неслышное:       — Пожалуйста...       Голос ломается, и ему становится до омерзительного противно от того, насколько жалко он звучит. Он давно не человек, ему не говорить о гордости, о полноценности... Сейчас у него эмоции, вернувшиеся куда-то на уровень бурных, неконтролируемых реакций, где спектр ограничивался: радостью, горем и страхом. У него только невыносимый ужас, почти парадоксальный, но все еще объяснимый. Ему не говорить о здравомыслии, о самообладании — он все растерял, и ничего не остается, кроме как совершенно ничтожно шептать мольбы, надеясь на чужое несуществующее сочувствие, даже если эти мольбы с собой один на один, обращенные ни к чему и ни к кому.       — Пожалуйста, — горло передавливает, — не убивай меня...       И он смотрит на стол позади него коротко, боязливо. Тяжелые ремни для конечностей, стальные инструменты на тумбочке рядом. Вновь оборачивается на Модди. Всхлипывает слишком громко, и истерика захватывает его еще больше.       — Давай, давай — срывается, — ты просто убьешь меня, как раньше, — он смотрит на Модди, — просто нож... в сердце, нож в сердце, Модди...       Взгляд Модди пуст.       Пугод жмурится, пытаясь успокоиться. Успокоиться не получается. Он подходит — ближе, трогает — неуверенно, не зная, сколько ему дозволено, опускает голову. Слезы катятся по щекам, по носу, капая с кончика.       Модди его руку перехватывает за запястье, сдавливает, и тянет за собой. Пугод поддается невольной куклой. Его ведут мимо стола, и Пугод на мгновение думает, что все обойдется — Модди сжалится, но Модди ведет его к дальней двери, открывает, и, чуть отойдя в сторону, пропускает внутрь.       Пугод заглядывает в комнату.       Она меньше его нынешней в два раза, темная, пустая, не имеющая ничего кроме обшарпанного матраса в центре.       — Твое новое место, — произносит Модди, совершенно буднично.       И Пугод вдруг вспоминает о технике счета и дыхания, чтобы успокоиться.       Делает вдох, насколько мог себе позволить, и произносит в голове, будто от отчаяния:       один       Заставляет себя выдохнуть, смаргнуть слезы и пройти внутрь комнатки. Его новый дом, его новая точка для продолжения цикла смертей и возрождений.       Он больше не смотрит на Модди. Молчаливо останавливается у матраса и шепча про себя...       два       ...падает вперед, на колени, на матрас, оказавшийся мягче, чем предыдущий — может быть он сможет увидеть хороший сон здесь.       Падает на колени, касается его руками, опускает голову, жмурится и произносит немо, не открывая рта, где-то внутри себя: три       Модди дергает его за предплечье, заставляя вновь встать на ноги, и его выдергивают из комнатки, ведут обратно.       Пугод прокручивает в голове...       четыре       четыре       ...и дышит, пытается дышать, не дав себе сорваться раньше. пять       Ему приходится смиренно лечь на кушетку. пять. Конечности закрепляют ремнями. Он жмурится, смотрит в серый потолок, и ему чудится, что над головой снова камень, пораженный скалком, огромный неживой глаз и бесконечное величие, придавливающее его в песок.

«За нами смотрят»

      «Кто?» спрашивает Пугод, забывая о этом сооружении над бесконечно огромной ямой до самого бедрока. И чужая голова мотает в сторону пирамиды. Пугод хмыкает. «За нами смотрят».

      Пугод видит перед собой Модди, когда тот наклоняется к нему. Поперек шеи чувствует кожу ремня, поперек лба точно такой же — голову фиксируют. В мозгах стоял белый шум — невыносимая тишина снаружи и внутри.       Слышится отдаленный стук о металл, шуршание одежды, тяжелая поступь. Собственное сердцебиение.       В глазах мутно. На Модди теперь непривычный белый халат и очки — Пугод помнил о его плохом зрении достаточно долго, но сейчас это стало открытием. Модди заправляет спавшие кудрявые пряди обратно за ухо, после ставит руку рядом с головой Пугода и второй обхватывает его лицо. Немного вертит — насколько позволяло крепление, рассматривая словно диковину, и Пугоду становится не по себе. Модди неслышно хмыкает. Тянется пальцами к глазам и прихватив за веки, раскрывает, рассматривая. Снова хмыкает, будто что-то обдумывает. Пугод чувствует, как дрожат его губы. В очках Модди видит собственное выражение лица.       — Испуганный взгляд, — внезапный голос — констатирует, — твой испуганный взгляд... — выдыхает.       Пугод хочет зажмурится, но веки держат. Модди наклоняет голову.       — Ты всегда смотришь так испуганно.       Он отстраняется. Отворачивается к столу — насколько Пугод мог помнить и видеть, а после вновь возвращается к нему.       Модди смотрит на него, точнее на его глаз, давит пальцами на веки и Пугод рассматривает в его руках ножницы. Стальные ножницы. Длинные, тонкие. Достаточно удобные для профессионального хирурга и воина, держащего в руках по обычаю тяжелый топор или смертельно острый меч.       Пугод не может выдавить из себя ни слова — Модди даже и не пытался его заткнуть, и единственное на что он оказывается способен теперь — это уставиться взглядом одного глаза (второй теперь был закрыт рукой Модди для его же удобства). Привычное нечитаемое выражение лица Модди с пустым взглядом (еще более пустым, чем если бы у него вовсе не было глаз) оказывается в сознании Пугод блеклым неясным пятном. Все остальное — ощущения.       Кончик ножниц касается края его глаза. Ужас застывает в глотке, сознание разбивается о невыносимо пугающую действительность. Кончик ножниц давит где-то в районе слезного канала, пытаясь не задеть яблоко, войти за него. И собственный оглушительный вопль вперемешку с неясными, уже бессознательными мольбами рвет тишину. Рвет тишину паралельно с тонкой нежной кожей на краю его глаза, когда Модди, с хирургической осторожностью, пытается ввести еще глубже.       Модди ненавидел его взгляд, Модди ненавидел его голос, ненавидел все его лицо и существование.       Картинка перед ним теперь размывается и темнеет вовсе. Заливается слезами как в последний раз. Они густо мешаются с кровью.       Собственное тело кажется чужим, и он хочет думать, что происходящее не его история.       Пугод дергается, и постепенно теплеющая сталь врезается глубже. Он слышит, как Модди шикает, и снова дергается, его хватают за подбородок. Боль становится ощутимой, невыносимой. Она распространяется с глаза на все лицо и отдает куда-то за глазницу в мозги. Ножницы двигают в сторону, давят на яблоко. Слышит свой истошный вопль. Пугод чувствует, как пытается зажмуриться. Чувствует, как горячие струи крови стекают по его щекам, медленно собираясь под зафиксированной головой. Тело охватывает лихорадочный жар. Пытается дышать. За глазом сталь, кровь заливает его лицо, стекает за веки. Снова давление, боль невыносимая, ненормальная. И все постепенно утихает. Утихает на секунду, когда глаз вытаскивают вместе с ножницами с поразительным профессионализмом. Веки смыкаются сами по себе — рефлекторно. Он продолжает кричать — рефлекторно.       Сквозь пелену единственным глазом рассматривает размытый силуэт Модди: видит кровь — красные пятна — на его руках, как он опускает ножницы. Желтый свет лампы над головой. И снова окровавленные ножницы перед глазом. Жмурится по инерции. Слышит свое, рыдающее: «не надо», и руки — теплые и мокрые от его крови, вновь ложатся на лицо, давят на веки, раскрывая глаз. Модди повторяет пытку.       Кончик ножниц снова к краю глаза, и давление теперь теплой стали с желанием проткнуть дальше, травмировать. Он двигает более уверенно, не пытаясь быть теперь аккуратным, а наоборот сделать все быстрее. И сквозь монотонную сильную боль, Пугод снова чувствует режущую внутри собственной головы, когда Модди давит. Давит, давит, рвет сосуды, кожу его век и достает глаз с завидным садистическим удовольствием.       Пугод представляет его улыбку отдалено, когда мозг пытается подкинуть какую-нибудь разумную мысль. Спастись. Срабатывает система, организм хочет его спасти, и пытается заставить думать, что он может спастись.       Модди вытаскивает лезвие вместе с глазом. Пустые глазницы наполняются кровью — Пугод чувствует ее. Чувствует, как она стекает по его вискам, пачкает волосы, и забивает нос тошнотворным запахом. Он жмурится, и веки проваливаются внутрь неестественно. К горлу подкатывает тошнота, и хочется вывернуть себя наизнанку.       Рыдания накатывают волнами. Он хочет плакать и чувствовать на щеках слезы, но ему больно, и вместо слез течет кровь. Он чувствует прикосновение к щекам — горячие руки, липкие, а после голос, словно сквозь плотную пелену.       Он не может разобрать, что говорит Модди, слыша продолжительный звон и сердцебиение в ушах.       Его щеки мягко оглаживают. Пальцы аккуратно скользят по шее, спускаясь до груди. Небольших скалковых глаз касаются — и скалковые глаза жмурятся также рефлекторно как человеческие.       Пугод ощущает, как под пальцами Модди бьется его сердце. Он ощущает, как сердце качает его кровь. Его зараженную кровь. Чувствует сердцебиение в горле и голове. Стук отдается бешеным ритмом, и ему кажется, что еще немного и оно остановится вовсе. Больно, что хотелось рвать себе волосы, кричать и биться в истерике, разбить голову о стену. Он желает, чтобы сердце остановилось быстрее. Он желает не чувствовать ничего, и когда Модди касается одного из скалковых глаз на его груди острым лезвием, у Пугода в голове что-то взрывается — не его голосом, не его ощущением, а чем-то чужим. Паника в голове сильнее, чем раньше. Как будто в первый раз. На первородных инстинктах.       Модди давит лезвием, чтобы вырезать скалковый глаз, и слышатся истеричные вопли в голове на древнем языке. Паразиту в его организме страшно, страшно, как и Пугоду. Его травмируют, точно также, как и носителя. И ему также больно, когда Модди, не жалея, не думая, что режет на живую, вырезает глаз.       У Пугода в ушах звон. Модди режет глаз на груди, вытаскивает. Острая боль по телу, приглушает боль в глазницах. Модди берется за следующий. Пугоду кажется, что он сейчас отключится. Модди режет на живую. Черная зараженная скалком кровь растекается по груди. Модди вытаскивает глаз. Пугод срывает голос. Модди режет следущий глаз, и следущий, и следущий, под аккапонемент из воплей и рыданий. Пугод перестает понимать, где кончаются его страдания и начинаются страдания скалка. Ему больно дышать, когда Модди заканчивает. На груди неимоверно пекло, и он думает, что рад теперь не видеть, что с ним сделали.       Модди отстегивает ремни — слышится щелчок, и ничего больше не давит. Пугод не дергается. Он не дергается, даже когда Модди отходит. Он слышит сквозь пелену.       — Ты можешь встать.       ты можешь встать       ты имеешь право       возможность       Спокойно, издевательски. показушно.       Пугод не встает. В голове что-то пульсировало, и от боли тело покрылось жаром. Он теперь ощущает, насколько сильно дрожит. И чувствует, как бьется сердце о собственную грудную клетку, как оно качает кровь, и как кровь течет из открытых свежих ран. Он не встает, пока в голове не появляется тупая мысль: нужно жить. Еще немного пожить, совсем чуть-чуть. И словно зачарованный, он пытается подняться. Голос в голове истошно бессмысленно вопит, кричит на него, чтобы он встал, и он не слышит, что говорит Модди. Он поднимается на локтях, чувствуя кровь на кушетке — касается ее пальцами: она теплая, липкая и густая. Он представляет ее цвет. На пробу двигает ватными ногами, и под чей-то отдаленно знакомый смешок пытается подтянуть к себе ноги, согнуть их, чтобы помочь себе лечь на бок. Чей-то отдаленно знакомый смешок, и в голове мешается непонимание. Он продолжает, игнорируя свои эмоции. Он заставляет себя пожить, еще немного. Сгибает ноги, и оперевшись на локоть, приподнимается. Приподнимается с трудом — опорная рука не слушалась. Он садится, едва ли ровно, и свешивает ноги вниз, чтобы встать. Голос в голове кричит на него и заставляет жить — Пугод не может разобрать слова, но интуитивно понимает, о чем его просят.       Встать дальше ему не позволяют. Модди оказывается рядом, и Пугода вновь толкают на кушетку, теперь поперек нее, что голова свисает вниз. Он падает безропотным телом. На шею ложится рука — вновь отвратительное дежавю. Но его не убивают, Модди лишь тянет его за шею к себе, чтобы что-то сказать, но Пугод не слышит. Его роняют обратно.       — Поразительное упорство, Пугод, — слышится голос откуда-то дальше, и сразу за ним усмешка Модди рядом.       — Так сильно хочется жить?       Звук стукающихся друг о друга стальных инструментов — Модди вновь что-то берет в руки.       — Это твое желание или чье-то ещё?       Ему древние шепчут на ухо мантрой о причиненной им боли и с тем же завидным успехом продолжают жрать его кровь. Пугод чувствует, как заражение распространяется сильнее и сильнее захватывая его тело, подчиняя разум, и ему кажется, что он рассыпается на части. Что-то в голове раскалывается, и он чувствует противоречивое желание выжить любой ценой и желание уничтожить себя окончательно.       — Разве ты не чувствуешь желание убить себя, чтобы не мучиться?       Холодное — чистое — лезвие касается его кожи, где-то по середине, под грудью. Ползет вниз, оставляя царапину, замирает и давит чуть сильнее. Дыхание замирает само по себе. Он остается лежать безвольной куклой.       — Тебе придется говорить, пока я не вырывал тебе язык, — излюбленная угроза.       Пугод открывает рот. Чувствует на языке железный вкус своей крови, и слова застревают где-то в горле — выходит только мычащий, лишенный какого-либо смысла, звук.       Модди фыркает, напрягается и давит лезвием сильнее, чуть вспарывая кожу. Лицо Пугода вновь искажается от новой порции боли, и, стиснув зубы, он жмурится.       — В следующий раз я опять зашью тебе рот, если будешь молчать, когда я спрашиваю, — будто между делом бросает Модди, и недолго думая, вгоняет лезвие глубже. Модди не нужно, Пугод сделает это сам.       Пугод дергается и снова кричит, когда скальпель вонзается глубоко под кожу, и Модди, не считая нужным более вести беседу, перехватывает ручку инструмента удобнее, чтобы провести неровную линию вниз. Он делает все настолько быстро, что Пугод запоздало понимает что Модди сделал.       Ощущение собственной человечности улетучивается — вместо него горькое осознание: всего лишь хрупкое живое существо, набор взаимозависимых жизненно необходимых друг для друга функций. Мешок с костями и органами, почему-то осознавший, что он есть нечто большее. Мешок с костями и органами.       Он понимает, что его вскрывают, только когда чувствует пальцы Модди под кожей. Он ощущает их грубость глубоко внутри себя — они касаются его нутра, касаются нежной кожи и плоти.       Пугод слышит, как булькает кровь, как слышится чавканье — скалк жрет его — Пугод уверен: внутри его тела уже давно все черное. Он ползет аккурат, где она стекает, пытается выжить сам. Цепляется за руки Модди — как крыса сбегающая с утонувшего корабля.       Даже паразиту не нужно его тело, и Пугод чувствует, что его тело теперь якорь, удерживающий его сознание здесь.       Все закончится. Все пройдет, когда его сердце соизволит остановиться. Он не вспомнит ничего из произошедшего, абсолютно ничего, и его воспоминания — снова чистый лист с одной лишь пометкой: семь смертей.       И сейчас он хочет только просить убить его быстрее, чтобы не мучиться. Но его мучают: как будто бы специально смотрят за тем, как он ломается — Модди нравится его ломать, и Пугод устал пытаться понять почему. Это просто аксиома. Абсолют.       Модди трогает его лицо снова, чтобы повернуть голову на себя — и плевать ему, что Пугод теперь слеп, он сам давно перестал отдавать себе отчет о том, что делает — он поворачивает его голову на себя, и смотрит на место, где должны быть глаза.       Он что-то произносит, но Пугод уже не слышит — в ушах вновь шум, голоса заткнулись. Снова свое отчаянно бьющееся сердце. Модди его лицо отпускает, отходит, и Пугод понимает, что теперь его оставят: должно быть, он уже мертв.

***

***

ᓭᔑ⍊ᒷ ᒲᒷ

!¡ꖎᒷᔑᓭᒷ

***

***

      — Давно не виделись.       Знакомый до боли голос.       Он вновь чувствует запах горячего песка, запах своей проженной солнцем мантии. Голова свинцовая — по обычаю, как после обморока, и он разлепляет глаза,       надеясь увидеть знакомые чуть обеспокоенные лица, палящий шар над пустой бренной землей, тень пирамиды и ясное небо;       пусть это будет обморок.       Но голова свинцовая не после обморока. Он чувствует запах крови вместо запаха песка, и не пытаясь открыть глаза, он морщится — кривится от отчаяния, вспоминая лишь малую часть того, что ему позволено было вспомнить.       Его новая точка возрождения здесь. Небольшая темная комнатка.       На стенах скалк, и Модди надевает очки, смотря на него сверху вниз — картинка размывается.       На глаза наворачиваются слезы, не дав ему придти в себя.       Он слышит, как его зовут, но лишь сильнее жмурится, делая вид, что не замечает.       Прозрачные мокрые дорожки остаются на щеках — не истерика теперь — больное отчаяние, бесконечная усталость и нежелание существовать.       — Пугод, — голос скорее игривый, шутливый, знакомый, и он слышит,l как рядом с ним присаживаются на корточки, — просыпайся, — плеча касаются, — ты не можешь притворяться долго, я же вижу, что ты уже очнулся.       Ему приходится открыть глаза, и горло передавливает рефлекторно, когда он замечает сначала неясное лицо Жирафа перед собой, и после — Модди позади него.       Модди наклоняет голову, волосы спадают на лицо, и он рассматривает Пугода заинтересовано.       — С пробуждением, Пугод, — произносит Жираф, перенимая его внимание снова на себя. И он доброжелательно улыбается, наигранно прикрывает глаза.       Пугоду по обычаю сразу же становится страшно, и он аккуратно пытается привстать на постели и впрочем ему пока позволяют.       Кажется, в последний раз они были втроем, когда все закончилось пугодовским бегством, и последующим долгим заточением на собственной базе. Пугод все еще живо помнит те долгие месяцы, когда приходилось учиться заново жить в новой реальности, где никто не собирается его защищать, если вдруг другие организации решат, что пора вернуть «должок» за причиненные бесчинства — так было бы справедливо. И Пугод даже научился выживать в одиночку. У двоих его бывших соратников, правда, на него совершенно другие планы.       Точнее, у Модди: Пугоду до сих пор не ясно, как давно здесь находится Жираф, и как давно он играет с Модди «за одно».       Думать не получается. Только пробуждений мозг отказывался работать и недавний сильный стресс сказывался ощущениями в теле — хоть Пугод и не помнил ничего. Совсем. Только редкие неясные проблески в голове, дающие ему только перманентный страх перед своим насильником.       — Как спалось, Пугод? — продолжает свою игру в дружелюбие Жираф, и Пугод испуганно озирается сначала на него, потом снова на Модди позади — в голове бегущей строкой давнее правило: держи убийцу в поле зрения.       Но он не уверен, что Жираф сейчас не представляет никакой опасности. Он рядом с Модди и вероятно поддерживает его интересы. И Пугод далеко не дурак, никогда дураком не был — в бывших союзниках у него тоже не дураки явно, и это все усложняет.       — Тебе лучше ответить, — подсказывает Модди, и Пугоду стоит слушаться.       Жираф играл в свою игру, которую Модди ему позволил и просит Пугода подыграть.       Слушаться Модди не получается, горло передавлено от испуга, нынешнего и прошлого. Он только что очнулся после очередной своей смерти, и самое малое, что он может сделать, это снова позорно расплакаться.

— Я действительно слабый, Модди?

Комплексы, сплошные комплексы. Пугод чувствует себя обузой, когда Модди снова на очередном их собрании говорит о проделанной работе на пару с Жирафом, а Пугод лишь смиренно слушает и в конце вставляет пару слов о том, что было сделано на благо их базы — она все еще строилась, это была бесконечная стройка, и все закончилось, когда между ними пошел раскол.

— Модди, — зовет Пугод, и голос эхом разносится по темному коридору.

Модди оборачивается на него и смотрит бесконечно долго. Смотрит отдаленно виновато, и Пугоду не нужны слова, чтобы понять. Он самый слабый из них, и если что-то пойдет не так — сдохнет самым первым.

Модди не нужны слова, чтобы что-то выразить что Пугод бы понял, но он говорит. Напоминает, в очередной раз напоминает.

— Я обещал защищать тебя, ты можешь быть слабым.

И Пугод злится. Он злится так сильно, как никогда еще не злился — он не хочет быть слабым и полагаться на кого-то другого, и это его разбивает. Невозможность защитить себя самому — до тошноты — омерзительно, и страшно. Он носит по три тотема бессмертия с собой, даже на их базе, которую проектировал Пугод. Он знает как она устроена, где входы, где выходы, и все равно, когда им объявляют войну, он нервничает. Паранойя теперь его лучший друг. И паранойя становиться любовницей, когда все вокруг остаются повержены, и им приходится только кинуться друг на дружку.

Пугод хотел бы быть сильным, хотел бы быть ровней, но он злится, когда проигрывает Модди в честном бою, и он рыдает, когда видит, как Модди убивает невинных — ради развлечения, которое ему продиктовал голос в голове.

— Ты пострадал из-за меня, Модди, — выпаливает, «в сердцах»,— ты не должен был умирать из-за меня.

Модди мрачнеет — не то, о чем он хотел говорить, но Пугод режет по больному — не нарочно.

Смерти Модди — его вина.

      Смотрят сверху вниз — издевательски — Жираф, и кровожадно — Модди. Он чувствует себя кроликом, которому Модди отрубил голову. У него есть — только смирение, полное принятие своей участи, и он позволяет снова себя ломать — большее, что он может сделать.       — Мне нравится твое молчание, Пугод, — голос Жирафа мягок, но сквозит ядом.       Он продвигается чуть ближе, что Пугоду приходится отстраниться, вжимаясь в стену позади него.       — Модди позволил мне сделать одну шалость, — шепот, — считай, это наш личный счет, и теперь он: один-ноль — в мою пользу.       У него не было и шанса, ведь так?       — Я знаю, что у тебя осталось три жизни, и с большим удовольствием хочу узнать, какой именно будет твоя последняя смерть, — уже произносит громче.       однажды он не проснется       и эта мысль       вгоняет его в истерику       все когда-то закончится       и конец неумолимо приближается       Пугод слишком поздно замечает, что на глазах снова слезы. Каждый раз, как будто заново: ему кажется, что им пора закончиться. Но слезы не кончаются. На щеках застывают их прозрачные дорожки, тянут кожу и напоминаю ему о том, какой он жалкий.       Ему хочется возразить. Ответить. Сказать хоть что-то. Но у него только неслышный хрип после пробуждения.       Он дрожит, и тело снова ломает.       Жираф молча достает небольшой конверт из крафтовой бумаги, протягивает его Пугоду, вставая со своего места. Бросает теперь неожиданно жесткое:       — Посмотри.       И Пугод подчиняется: неуверенно перенимает конверт, коротко осматривает и после открывает, находя внутри пачку фотографий с полароида.       Дыхание перехватывает.       его лицо густо залитое кровью, и Пугод не сразу замечает отсутствующие глаза — веки завалены неестественно.       К горлу подкатывает тошнота, и он складывает две переменные, кидая фотографии подальше от себя — импульсивно, испуганно.       нет нет нет НЕТ

      «Смерть не страшно, но больно. Нет смертей, которым не предшествовала бы боль, и это причина, почему наш мозг, заставляет забывать о них — он не хочет травмировать душу ещё больше».

      не страшно но больно       Пугод не хочет знать, что с ним делали, Пугод хочет не помнить вообще ничего. Но собственное обезображеное лицо застывает в голове слишком яркой картинкой, и он жмурится, жмурится, пытаясь прогнать наваждение.       он снова чувствует, как железо вгоняют под глаз, пытаясь его достать, и слышит свой вопль эфемерно. он видит, как инструмент вводят внутрь, видит, как проливается густо кровь, и как он дрожит.       — Ну, Пугод, — лопочет Жираф и поднимает брошенные фотографии, — это ещё не самое красивое, что там есть.       не самое красивое, что там есть       пугод       Пугод закрывает лицо руками, зарывается кончиками пальцев в волосы, сжимает, и       эфемерно ощущает боль       невыносимую       страшную       боль       с которой он       умирал       — Это просто выколотые глаза, Пугод, — его берут за руки, заставляя смотреть и он невольно поддается.       ему было страшно       вспоротый живот       все в крови       — чувствует как нож вонзается в плоть, и ему секундно видится лицо модди и садистическая улыбка на нем. он режет его — пугоду мерещится. хватается за живот — рефлекторно. испуганный короткий взгляд на модди исподлобья — рефлекторно. его вскрывают, крик — воспоминание.       все в крови       он видит собственные органы       и чувствует собственные органы       как их касаются — модди       перебирают       жадно       изучающе       булькает скалк и жрет его свежую кровь, он видит, как тело покрывается темными жилами и глаза паразита раскрываются, смотрят яснее       чувствует, как Модди ломает ему ребра хочет достать сердце       жилы тянутся по его рукам       его разбирают на части он уже бездыханен и только паразит в теле продолжает жить и он тоже в ужасе его носитель снова мертв его носитель снова мертв его носитель снова мертв       пугод не чувствует боли в теле       отвращение       он слышит через пелену комплимент:       — твое тело было красивым       он чувствует отвращение       Размазывает слезы по лицу, когда ему пытаются показать еще фотографию. Пугод не берет ее, бросает в сторону. Он знает, что на ней, он догадывается, что на ней.       и чувствует отвращение       омерзительно       что тянет блевать       от мысли что его разобрали       как животное       Плачет сильнее, сжимает волосы, падает лицом в пол, сжимаясь насколько мог и снова рыдает, снова рыдает. Глаза болят, щиплет от постоянных слез, и он хочет их вырывать       вырвать себе глаза волосы вырывать язык зашить раскромсать вены достать сердце разбить голову о стену чтобы она треснула сильная боль в черепе он представляет как темнеет в глазах представляет кровь на стене она горячее пятно на холодном бетоне его свежая кровь кровь на затылке в волосах проломленный череп, пока никто не будет знать он убьет себя сам он убьет себя сам, разобьет голову больно сильно сильнее так легче так проще не хочется помнить,       совсем ничего       глаза достали, модди забрал их как трофей       его лицо залито кровью       модди режет его живот и достает кишки как новогоднюю мишуру из коробки       пугод представляет как он вешает их на рождество в своем доме на заснеженном склоне       бьется головой о стену и       звенит       в ушах       продолжительно       громко       с хирургической точностью модди вводит железо под веко под глаз его холод касается чего-то внутри больно страшно страшно страшно       боль ползет по черепу       снова       больно       сильно       модди всаживает ему нож прямо в глаза       кричит       по-настоящему       боль не существует       она в голове       и он снова       бьется       о стену головой не жалея сил чтобы разбить убить умертвить себя как можно быстрее       задыхается ему больно темно       жмурится сгибается чувствует как стучит сердце и снова       сильно       темнеет в глазах       мало       мало       мало       недостаточно       в ногах больно впивается до крови       в глазах темно       перманентно       слезы бесконечные       снова       снова       снова убить       убить       темно             темно       ему кажется что его голова треснула       не может открыть глаза             слабость       под лицом собирается кровь             мерзкая                   теплая                         его кровь       горячая       его       его кровь       в ушах       звон       утихает

***

      Сердце       стуком       мерно       бьется под чужими пальцами       Пугод жмурится от восходящего солнца, когда его горячие лучи пробиваются, очерчивая силуэт пирамиды.       Рука Модди на его сердце, он считает его ритм, и Пугоду приятно знать, что сейчас он, по-настоящему жив.       — Когда все закончится, — неуверенно начинает, кусает губы, чувствуя, как щеки алеют, — Модди, когда все закончится... ты останешься со мной?       Пугоду хочется сказать здесь и сейчас, как сильно он к нему теперь привязан, но в чужой голове беспокойств достаточно. Потом, потом, когда станет немного полегче, он обязательно скажет.

***

      обещает

***

      собственная разбитая голова — теперь он помнит,       как умирал       по своей же вине

***

ꖌ╎ꖎꖎ ᒲᒷ

***

8.

      — Модди.       Его глаза красные — капилляры лопнули. На лице залегли глубокие тени.       — Модди-и, — он тянет гласные, мотает головой из стороны в сторону как безумец, не смотрит на вошедшего и так прекрасно зная, кого стоит ждать, — я убил себя сам, Модди.       Напоминает.       Поднимает голову в сторону Модди, закрывающего за собой дверь — поворачивается ключ и привычно ложится в правый карман штанов. Пугоду не нужно видеть, чтобы знать, и он смотрит куда-то ниже глаз Модди. Он расплывется в улыбке — болезненной, вымученной, отдаленно кажущейся наигранной, но она пропадает, когда Модди берет его за волосы — Пугод рефлекторно пытается схватиться за руку — у него получается, он царапает длинными ногтями кожу, надеясь, что его отпустят. Но его рывком вжимают лицом в грязный от крови матрас — Модди давит на затылок, присаживается рядом и нависает над ним. Пугод жмурится, жмурится, приоткрывает рот, и выдает приглушенное:       — Больно, — повторяя несколько раз, — больно.       Модди сильнее давит. Следует шипение, всхлип, после чего его руку отпускают, и Пугод — на время — смиряется, затихает.       Модди сильнее давит на затылок и наклоняется к уху. Шепотом обжигает:       — Зачем ты убил себя?       почему ты убил себя       невидимый ужас, читаемый только по глазам, застывает на лице модди, когда он находит пугода бездыханным. под его головой собиралась кровь. на стене была кровь. его глаза — стекло, тело — холод. у него осталось две жизни и всего две возможности умереть. он разбил себе голову сам он сам разбил себе       Пугод убил себя и Модди       злится       ему страшно       он срывается сейчас,       когда Пугод очнулся после       зачем ты убил себя, Пугод       почему ты убил себя пугод       я же обещал что       Модди повторяет, и видит как взгляд Пугода устремляется в никуда. Его губы кривятся, дрожат, и изгибаются в улыбке. В глазах собираются слезы и проливаются — болезненно, когда он выдает неслышное:       — Это ты убил меня, Модди, — и повторяет громче, — ты обещал оберегать меня.       Он срывается.       На губах Пугода расцветает улыбка, он скалится — натурально обнажает клыки. Модди мерещится, что перед ним загнанный дикий зверь. как кролик, которого он убил —       Модди дергает Пугода за волосы на себя и после бросает лицом в матрас. Встает со своего места. Расстегивает ремень — он зычно звякает, расстегивает ширинку, чуть приспускает штаны и садится позади Пугода.       отвратительно отвратительно отвратительно       но не получается остановиться       чужое испуганное лицо       Пугод — красив       Пугод ведет головой назад, смотрит с пару секунд. Модди дергает его за бедра, вынуждая встать в коленно-локтевую, стягивает штаны вниз — белья не было. Пугод затихает, не сопротивляясь. И Модди плюнув в ладонь, растирает слюну по своему члену, приставляя головку к анусу. Слышит, как задерживает дыхание Пугод, а после толкается внутрь — чужой шумный вдох, и удобнее перехватив за бедра, совершает пару пробных толчков. Пугод судорожно сжимается, его тело трогает дрожь, и он напрягается еще сильнее, мешая проникновению. Модди шикает и тянется к пугодовской шее. Обхватив одной рукой, дергает на себя, вынуждая привстать, насадиться глубже, и Пугод скулит, принимая член. Сводит лопатки вместе, выгибается, пытаясь соскользнуть, но Модди берет его за волосы, совершает толчок самостоятельно — орган болезненно проезжается по стенкам прямой кишки.       — Больно, — сдавленный вскрик.       кричи       За волосы снова дергают, поддается назад, насаживается глубже.       — Двигайся сам, — Модди его отпускает, убирает руки, выпутывается из волос с трудом, выдирая пару прядей.       вопи       Пугод шипит, дрожит, хочет упасть назад, но его бьют по бедру, и приходится сесть ровнее, найти точку опоры, приподняться на члене — орган болезненно выскальзывает из растянутого нутра, Пугод жмурится, силясь перетерпеть, но Модди нетерпеливо кладет руку на его плечо, давит, и бросает:       — Двигайся.       реви       Пугод насаживается самостоятельно. Слезы новой порцией льются из глаз, тело охватывает жар.       Он заставляет себя подняться — слишком туго, ноги дрожат, не выдерживают его веса, и после падает назад, принимая снова полностью. Приходится зажать рот руками, зажмуриться, стиснуть зубы и терпеть, терпеть, терпеть.       Дышит тяжело и уже       представляет как снова разобьет себе голову.       Приподнимается, короткий вдох, снова вниз. Член проезжается по простате, посылая короткую, почти неощутимую рефлекторную волну удовольствия. Модди перекладывает руки на талию.       Снова приподняться, опуститься, снова приподняться, опуститься. Откидывает голову назад, ложится на Модди и двигается в забытье. уже не больно.       жаль       Челюсть ноет, приоткрывает рот, и тянется к собственному члену. Обхватывает ладонью полностью и двигает рвано: вверх-вниз, в такт толчкам внутри. Почти приятно.       Прикрывает глаза, абстрагируется — ему хочется разбить себе голову снова — ему хочется снова чувствовать жар песка, падать в обмороки, быть защищенным, не бояться открыть рот лишний раз, чтобы сказать, что желает — его будут ненавидеть, он хочет снова не бояться — так сильно, снова верить кому-то, кому-то — хотя бы себе, хотя бы Модди, он снова хочет безответственности, неловких взглядов, мечтать быть любимым, но не в его это силах — сказать честно. он почему-то вспоминает об этом сейчас.       Его отпускают, когда внутри разливается тепло. Модди скидывает его с себя, надевает штаны обратно, застегивает и пересаживается на край матраса, отворачивается — Пугод не видит его лица.       Пугод опускает голову, жмурится.       ему видится как над лицом заносят стальные ножницы —       снова       видится, как модди вертит его глаз в руках —       снова       Закрывает лицо руками, размазывает слезы по щекам, страх его парализует, чувствует, как нервно дрожит и не может справиться с этим — снова. Оторвать руки от лица — с трудом, косится на Модди, его волосы растрепаны, небрежно собраны в пучок. Напряжение, Пугод чувствует, рассматривает его спину — видит, как вонзает в нее нож — собственными руками — желание сравнять счет — он вонзает в спину Модди нож — он хочет ранить его в сердце, чувствует на руках кровь — фантомную — Модди не будет больно — Модди изобьет его за это, но Пугод хочет — у него нет ножа, он думает, что хочет задушить его, он может задушить его — страх парализует — у Пугода нет ножа, но он может задушить его, прямо сейчас, когда Модди к нему спиной...       Модди оборачивается, смотрит бесконечно долго, чуть наклоняет голову к плечу — заинтересованно, изучающе, и Пугод чувствует насколько сам он пуст.       Садится рядом с Модди: переползает на край кровати, и ему отдаленно больно. Садится рядом с Модди, смотря куда-то в пол перед собой, на собственные ноги в синяках, царапинах и теперь шрамах. Модди не смотрит на него: тоже куда-то перед собой, и Пугод чувствует парадоксальное умиротворение: ему спокойно, спокойно, как не было последние месяцы, если не годы, когда он смотрит перед собой. Любые чувства и эмоции выкачали — он бесконечно пуст, он разбит и сломлен. Две жизни — всего ничего, Модди убьет его еще раз — потому что может, потому что хочет убить сам       Модди его убьет это константа       модди убьет его и пугод хочет убить его в ответ       — Сколько жизней?       Хрипит, связки дрожат.       Он устал       жизнь — кошмар       каждая его жизнь — кошмар       пугод не хотел об этом знать       но теперь в его голове нескончаемая пленка       модди достает его глаза       и разбирает на части       пугод чувствует что что-то в нем теперь лишнее       Модди молчит. Пугод слышит его сердцебиение.       Слышит его сердцебиение, чужое сердце качает кровь, он жив, живет, существует, доживает, дышит, он — есть, его сердце — бьется.       пугод слышит собственное сердцебиение он жив существует он есть живет сердце не должно биться       Модди оборачивается, наклоняет голову. Его глаза бездонная чернота. Отвратительная, мерзотная чернота. Пугод хочет опустить пальцы в чужие глаза... глазницы...       Лицо Модди в шрамах.       Модди коротко ухмыляется. Пугод не чувствует ни капли страха.       — Две.       Две       две       две две       две       И лицо Пугода трогает улыбка.       о, у модди действительно две жизни?       — Две? — Пугод переспрашивает, и не может перестать улыбаться.       разорвать чужую гортань разодрать когтями вцепиться зубами — животное — достать чужую трахею — захлебнуться кровью он хочет видеть как модди умирает он хочет видеть как модди умирает захлебывается кровью — блять — не может дышать вдохнуть — блять       На шею ложится рука Модди, обхватывет — полностью — сжимает — крепко, и Пугоду мерещится, что       его шею ломают       рвут       раздирают       гортань       мерещится что       модди снова его убивает       По щекам рефлекторно — слезы, истерика — снова       он слаб, бесконечно слаб       и хочется разобрать себя по частям, чтобы быть ничем ничем ничем не существовать       отключить мозги и никогда не думать       разорвать себе гортань разорвать себе гортань       — Почему ты убил себя?       Все тот же вопрос.       Раздается всхлип. Взгляд размывается, картинка плывет       почему ты убил себя       мне было страшно мне было страшно я больше не хочу существовать пожалуйста                    пожалуйста я не могу больше       — Я не хочу больше, — позорище, — я не хочу больше... — слабак.       я не хочу существовать уничтожь меня окончательно пожалуйста пожалуйста       пожалуйста       пожалуйста       пожалуйста что?       Рука на шее сжимается, и Пугод жмурится.       По чужим красным лихорадочным щекам стекают слезы. Модди не нужно повторять дважды.       — Нет.       нет?       нет? нет? НЕТ?       почему       модди       — Почему?       почему       — Модди, — кричит, и чувствует, как напрягаются хрупкие связки       убей меня добей уничтожь сломай окончательно разбери на части достань мои органы и насмехайся над трупом пока он не рассыпется прахом пока не начнется следующий цикл       — Убей меня.       Мотает головой из стороны в сторону и       Пугод взрывается смехом.       Откидывает голову назад и смеется смеется.       Модди не сжимает его шею, отпускает, позволяет, и Пугод валится на спину.       — Убей меня             вопль       убей меня убей меня       Пугод слышит как в собственных ушах звенит видит как разваливаются целые вселенные в его голове и невыносимо       хочет       разбить собственную голову о каменную стену этой ебаной комнаты разодрать себе глотку блевать кровью и видеть как ебаный моддичат боится его модди боится его

***

«Пока я дышу, я буду защищать тебя, даже если ты мне не доверяешь, даже если ты будешь меня ненавидеть. Я обещаю тебе»

***

      Отдаленно — запах крови, сырости, камня и чего-то едкого, живого, отвратительного, что тянет блевать — живот скручивает узлом, горло передавливает. Слышится едва уловимое — что-то дышит, что-то живет, что-то существует. Слышится шуршание одежды, легкая поступь, виднеется высокий силуэт и сверкает незерит из черноты — звучит лязг меча.       И нечто слева шепчет на древнем — не разобрать, и что-то справа вторит — повторяет.       «Соблюдай тишину» — надпись на каждом углу, абсолют, закон, правило, правило этикета — молчать, даже если хочется взвыть как последняя сука. Кусать губы и молчать, молчать.       Лязг незеритового меча — предупреждение.       Без пяти минут. Без пяти минут.       — Привет, — тонкая болезненная фигура в шляпе, с торчащими неаккуратно остриженными волосами показывается из-за спины, что приходится невольно вздрогнуть.       Чужие пальцы в перчатках кокетливо бегут по плечу, когда из темноты показывается Модди, сдергивая с себя капюшон.       — Кажется, — пугодовские глаза загнанно бегают по лицу, шляпа на голове ехидно усмехается, прочитывая мысли носителя — она всегда все знает, — ты слишком много видел.       Израненный рот растягивается в довольной улыбке, и Модди, вслед словам Пугода, показательно поднимает меч.       — Спасибо, что молчал, — в руках мелькает моддичатовский короткий нож.       «Соблюдай тишину» — надпись на каждом углу.