Тлеющее сердце в объятьях бездны

      Здесь было тихо. Кай мог поклясться, что в жизни не слышал такой оглушительной тишины, когда в голове лишь отбивалось размеренное сердцебиение и совсем редко, словно раз в час, капанье воды ему на голову из обработанного кровью и золотом крана, погружало ещё в более едкий гипноз. Не моргающий взор ввысь не могло ничего прервать, и Кай мог поклясться, что в этом затишье могли пролететь целые года. Те года, проведённые в обманчиво гостеприимном дворце, что точно как и владелец, таил много грязных секретов. Он уже всё отнял у Кая. Но в груди не было сдавливающего чувства легко пламенеющего негодования. Только пульсирующая пустота, которую ему подарили.       Друзья были сейчас совсем далеко, живя своей жизнью, а Кай был в прохладном месте, которое казалось нереальным, что вселяло безнадёгу и капля за каплей расшатывало рассудок. Прошло уже слишком много времени. Но вглядываясь в ослепляющий красный свет лампы, сиротливо висящей аккурат над полной крови ванной, в которой Кай лежал перекинув ноги за бортики, Кай всё ещё видел горюющие и горящие, полные голубизны глаза Нии, его любимой сестры и успокоительного в тёмные времена. И они доказывали, что всё происходящее ⁠⁠⁠⁠— правда.       В просторной комнате гулял ветер. Она была точно больше, чем его собственная комната. Древний стиль приукрашивала роскошь: не было и уголка где не переливалось было перламутровое золото, точно также как и не было и уголка где не просверливали душу глазницы вымерших змей, пока гранатовый оттенок света подчёркивал их.       Кай рассматривал то, что должно было быть вместо потолка — нависшую бездну, необъятную, всемогущую. Она смотрела на Кая напоминанием о просверлённой в груди дыре, том миге, когда огонь был похищен, а сейчас покоился на морском дне вместе с посохом стихий. Коснувшись кончиками неприкрытого участка, там где лёгкие, Кай клянется, будь у него возможность пальцы всунуть глубже, то удалось бы провести по стенкам той плохо заживающей дыры.       Всё ещё Кай помнил, будто вчера, как вырвал посох стихий и потерял равновесие, как хватка ослабла и он встрял в утаскивающих объятиях океана, как убийственная вода заполняла лёгкие, и вот уже вся жизнь полной горя и радости фотоплёнкой прокрутилась перед глазами. Не под морской гладью Кай хотел быть похороненным, хотя бы потому что не успел попрощаться с теми кого он ценил, но редко это выказывал, умереть он хотел совсем по-другому.       Но всё уже подходило к концу. Секунда за секундой глаза начали закрываться, а тело в последний раз съёжилось от парализующего холода, как в предсмертной агонии. Не осталось даже сил чтобы думать, и вместе с водой его переполнило сожаление.       А потом Кай открыл глаза. И это место точно нельзя было назвать раем, ведь его бренное тело оказалось прибито к берегу морской волной, словно по велению судьбы, обратно к ненавистному острову. И всё вдруг стало как в тумане: выживание в диких джунглях, преследование безмозглых приспешников дворца, фиксирующие к полу тяжесть оков, сочащиеся кровью насмешливые глаза, которым выдать слабость было страшнее смерти.       Усмиренного Кая Чен мог использовать как заложника, это было бы логично, да и не похоже чтобы неадекватный владелец лапшичной испытывал к нему симпатию. Но этого так и не произошло, ведь уже сошедшему с ума змееводу пришла заманчивая идея сделать заложника и бывшего участника состязательного турнира своим учеником.       Стоит ли говорить как исказилось пунцовое лицо Красного ниндзя тогда? Это был нонсенс. Вены на руках готовы были полопать в любой миг, а блеск презрения глаз в прохладности могли посоревноваться с элементом Зейна. Да, Кай готов был во вспышке эмоций рвануть с места одним прыжком и отвесить удар в челюсть заулыбавшемуся преступнику, чтобы тот больше не улыбнулся никогда. Только вот тяжесть на руках и ногах не позволила, а Каю осталось закусить до мяса щеку от отторжения.       Да как такое вообще можно предположить? После того что гадкая змея под камнем сделала с его друзьями, она права не имела пасть открывать и шипеть о поражении, а потом и нашёптывать на ухо тёмными ночами изо дня в день вполне логичный исход дальнейшего пребывания на острове. И с каждым разом невольно Кай приближал ухо к губам с возрастающим возбуждением.       Ведь Кай имел черты импульсивности, был намного притягательнее других в качестве мишени для развращения. Даже сэнсей Гармадон пресёк в себе ту гниль, которой потакали разъедающие мозг слова Чена. А Кай не смог, гниль его подвела, когда не совладал с той кусающей кулаки несправедливостью внутри от того, что Зелёным ниндзя стал Ллойд, которого, как он думал раньше, что принял.       Но как же терзали те мечты, где примерял перед зеркалом изумрудный костюм именно он, где он доказал что лучше, а недавно ещё мальчишка так и остался в интернате для проблемных детей. И от того хотелось ещё изворотливее сопротивляться, не стать тем, кого бы он возненавидел. Только вот от своей тени не убежишь. Но также Кай был из тех, кто не любил слушать чьи-либо приказы, а уж тем более подчиняться им. И была в Кае часть которая твердила что никогда не подчинятся тому, что говорил Чен. А за неподчинение всегда следует наказание. Кая отправляли раз за разом стирать руки в месте, куда вращаться не хотелось бы никому, кто там побывал — на фабрику, темную сторону сети лапшичной.       На смену воинственным тканям пришла непрошенная, неудобная, ношенная и зловонная потом форма. Но это не самое неприятное, ведь производственная комната под дворцом была кошмарным местом: из-за отсутствия санитарии работа там приносила только дискомфорт, всё скрежетало, тряслось. Неоплачиваемый труд был не только принижением достоинства, но и опасным занятием в давящих на рассудок серых стенах. Но это не значило, что гордость Кая позволит забрать слова обратно. Лучше уж прожить под островом всю жизнь, чем позволить ему ощутить главенство. Но невольно подмечалось, что именно те раздраженные закатывающиеся глаза ранимого до жути владельца острова и бубнёж под нос очень даже поднимали настроение. Его обидчивость становилась настоящей усладой. И с каких-то пор для него это стало важным.       Ведь это было то, чего не хватало лишенному общения ниндзя. Без жёсткого, но мягкого взора, вечно неловких шуток, уверенной точности механического голоса, не видя, как растёт сплотивший их казалось бы только вчера Зеленый ниндзя, не слыша ни строгости укоров занятой сестрицы, ни скучных, но родных нравоучений, Кай невольно начинал плакать, уставившись в монотонный пол. Одиночество, вот какое чувство его преследовало. Словно бы в него закачивали кубики льда, слабый и забытый, он чувствовал как потерял частицу себя, которая сшивала воедино настоящего Кая. Пока никто не видел его блестящие слезы разбивались о пол, он замерзал.       Колкое воспоминание побудило простереть над головой тыльную сторону ладони, от чего по руке начали стекать каскадом бордовые капли. Очерченная золотым кольцом и вьющейся вокруг мизинца татуированной змеёй, она сочетала себе всё, дабы от неё сложно было оторвать взгляд и стать жертвой гипнотического переливания. Но Кай вглядывался в это зрелище с нарастающим недовольством. Сердце облилось кровью, а белизна зубов прикусила накрашенные губы, сдирая помаду, а пальцы до треска сжались в кулак, распространяя ноющую боль в костяшки и предплечье.       Ну почему всё так обернулось? Воспоминания о том, как этими уже загрязнёнными руками Кай Смит сражался со злом, теперь не позволяли говорить о зле что-либо вообще. Ведь разве он был в праве судить зло или Чена, когда и то, и то ему стало сладким на корне языка? Не после того как подобрался слишком близко, а теперь лежал во тьме, частью которой сам скоро станет. Так возможно уже стоит прекратить пытаться ориентироваться в минувших часах, если ступить назад он уже не просто не может, а не хочет? Ведь лучше другие будут думать что он умер по-настоящему, чем увидят, и поймут что он мёртв окончательно.       Кай давно не примерял свой костюм, эти благородные алые одеяния, которые в любого вселяли надежду, теперь же служили напоминанием о смерти. Парень не мог оторвать часами пустующий взгляд от идеально выглаженной формы, теперь уже ничьей. Но это не было инициативой того кто удерживал его. Кай самолично решил что больше никакой уже не Красный ниндзя и костюм носить не достоин, с чем и обратился к Чену.       Это было впервые когда они разговорили без презрения, и похоже что для поспевшего скрыть улыбку за спинкой кресла Чена, это было достижением. Поэтому теперь за плотными стёклами форма покоилась в обширной коллекционной на самом видном месте четвёртый год. Как же быстро пролетала его жизнь. Только вот эти цифры мелочь в сравнении с тем, сколько он провёл в стенах дворца по своим ощущениям ⁠⁠⁠⁠— столетия...       Сейчас тело облегало убористое фиалковое одеяние кабуки, испещренное цветами. Кимоно прилипало второй кожей к рельефу жёстких мышц, которые шли в контраст нежности ткани. Кай никогда не любил ощущать их на своём теле, даже думать об этом, ведь в совокупности с колючими волосами ниже плеч это делало его похожим на женщину, что не нравилось также, как и постоянно чешущаяся щетина по ночам, которую нельзя было разглядеть под гримом. И разглядеть его смущение не смог бы никто. Ведь Кай уже признал, что единственная причиной почему сейчас тело обхватывало кимоно, а на лице крошилась пудра — это Чен. И Кай знал, что нравилось тому не столько наличие одежды, сколько факт, что разодевался в неё именно Кай, казалось бы неприступная стена огня, но такая мягкая изнутри.       Ветер вздымался и слабыми прикосновениями лизал щеки, пробирался под слои ткани к груди, разгоняя по остывшему телу непривычные до дрожи ощущения. Не успел он до конца страдальчески вздохнуть, как передёрнулся и шикнул, стоило на широкие плечи улечься хладнокровным ладоням, смещая время и звук. Их хотелось бы назвать чужими, но правда в том, что они снились ему и в кошмарах, и в самых сладких сновидениях. Безобидность жеста говорила что это только начало. И чем наглее становились руки, которым всегда мало, опускаясь и задевая контур мускулов, и тем яснее ощущался запах попкорна и шоколада.       Любое прикосновение к чувствительной коже было как разъедающая лава. Приглушённо натяжное "Чен" резонировало в стенках глотки, раззадоривая второго, ведь скрыть взор не получилось, что Кай счёл очередной маленькой победой. Но желая соперничать, руки с новыми силами ринулись грубее, в этот же миг капля пота начала скатываться по шее, покрытой венами, вниз ко мраку распахнутого кимоно, в океан крови, куда направились руки, изнывая любопытством, будто в первый раз исследовали рельеф. Они оставляли тепло, похожее на родительскую любовь, но воспламенялась, становилась ожогами, от которых Кай ловил воздух ртом, как рыба уставившись в одну точку бесконечно токсично красными глазами. Похоже....       — Теряем контроль? — жужжащей издёвкой, притворно грустной было окончанием его мыслей прямо в ухо. И его заточили в объятия разящим душу смехом, мелодичным и искристым, что инфекцией заражал все живое. От него Кая всегда передергивало, и неизменно после начинал циркулировать всё напористее по венам яд, заводя мотор сердца.       Да, он терял контроль, не было никакого желание отстранится. Напротив, Кай сам податливо прильнул, облокотившись сзади о чугун локтями, чтобы грубоватый голос ещё настырнее в него проникал, а раскалённые поглаживания поползли ещё дальше, не обратив внимание ни на полетевшие изящно дождём на пол брызги, орошающие красным и одежду седого шакала, ни на капающие звуки теперь уже стекающие по его груди.       Сравнимые со снятием кожи по болезненности, ожоги реанимировали Кая, заставляли себя чувствовать полноценным. Тепло от них напоминало о том как тепло огненного элемента охватывало тело целиком, как он чувствовал струящийся по жилам огонь, который направлял во врага. Теперь врагом для себя он сам же и стал, полностью разбитым, злобным, завистливым, таким, каким его хотел видеть Чен, который продолжал клеймить неприемлемым удовольствием. Да… будет лучше если его будут считать в числе мёртвых.       Ведь чем дольше он находился без друзей, тем основателей Кай терялся в тембре Чена, змеи, чующей издалека зависть, неудовлетворенности от которой болела голова. Сначала этого было не понять, но его хотелось слушать снова и снова, быть может поэтому ещё так часто внутри вспыхивало спичкой желание нагрубить, а потом проклинать за то, что снова поддался пагубному влиянию, которым Чен был способен отравить даже без посоха, заманивая в змеиную яму под песню.       Чен по своей натуре вечно пытался выхватить инициативу, но Кай был не пальцем делан, чтобы стать невольной куклой. Он нуждался в костлявых руках, но не отдавался им полностью. Вот и сейчас, до того как руки пробрались в душу, кончиками следуя бордовыми струйками, уже не юный парень в один миг изогнул спину и запрокинул изящно голову, уходя от ласк. И в секунду слабости Кай протянул точные руки назад дабы сжать до побелевших костяшек с обеих сторон стекающую по плечам анакондрическую накидку, бесконечно фиолетовую, теперь в бордовых каплях. А в следующий миг уверенно рвануть на себя статного мужчину, от чего донесся гулкий стук змеиных остриёв нагрудного ожерелья. Иногда Смит был способен удивить их обоих, и то выражение растерянности стоило всего. Чен не такой страшный, каким хотел казаться, но потом всегда пытался напомнить о главенстве. И сейчас их симметрично дрогнувшие вверх уголки губ знали что у другого в мыслях — не дать почувствовать власть.       Ещё миг и изголодавшиеся губы Кая коснулись белизны зубов, замерли, но только чтобы вблизи зацепиться глазами за бесконечно гранатовые, нетерпеливые. Колотящееся сердце уже отдавало холодными, расчётливыми ударами в глотку, глаза же наполнялись вязкой кровью. Сейчас всё было в руках Кая. И не дав и сигнала, он беззвучно обрамил руками и липкой кровью контур щек, чтобы всё не превратилось в издёвку, если Чену станет угодно отстраниться. Поцелуй получился глубоким: не ожидая одобрение Кай пропихнул язык почти к горлу и начал воспеваться до той секунды пока за тяжелым выдохом носом ему в лицо не последовала контратака. Всё это было похоже на змеиную схватку за еду. Но за предлог была взята власть, и от этого палящее и без того сплетение языков приобретало пикантной требовательности завладеть другим.       Коварные руки обследовали теперь не только торс и грудь, но скользнул и на лицо, очеркивая морщины возле губ — напоминание, как отчаянно иногда смеялся Кай в своём безумии. Физиономия Кая заметно омрачилась, стоило руке намеренно коснуться левой щеки и задержаться. Кай мог сказать разницу между очерком этой ладони и оставленным незаживающим под гримом отпечатком. Его словно поразило током, глаза распахнулись шире. А в следующий, подкидывающий дров в костёр, миг, юноша вспыхнул, и их языки нещадно прикусили его зубы. В обидчивом мычании Чен поспешил вытянуть свой, а Кай лежал теперь с задевающей сердце мыслью что «они заслужили», однако громогласно изъяснился:       — Не наглей… — холодно растёкся между ними потерявший звон голос, совсем огрубевший от осевшего сигаретного дыма в лёгких. Каю казался он чужим, но и сам он изменился в корню вместе с голосом.       Они оба понимали почему Кай так поступил, и это не требовало дополнительных объяснений, поэтому для Чена укор был лишь поводом для ещё одного воцарившегося в величественном помещении и коридоре смешка совершенной уверенности. Но самое страшное, что не только смущал, но и заводил.       Однако зелёные глаза покосились влево под этот смех и сейчас его не пронзал трепет. До сих пор не сходило жгучее покраснение от пощечины. Не составляло труда вспомнить, как его плечи тогда обняли настойчивые руки с запахом мускуса и гари его огня, а он отвечать не стал. Не потому что не хотел, а потому что считал, что на объятия недостоин, тем более от неё. О бедная Скайлор, ей совсем не нужно было впутываться и пытаться спасти его, ведь Кай был тем кто эти отношения начал.       Порочный круг всегда начинался с раздражителя, а после срыва Кай забивался в углу как крыса, прятал лицо в руках, на которых останется пудра, и повторял шёпотом «это не я», терзая горло. А обманчиво успокаивающие волны шёпота по громкоговорителю всё убеждали, что это была его истинная сущность. Кай знал наверняка, что мужчина не говорил это с добрыми намерениями успокоить, парень вообще сомневался, что тот был способен на добро в любом его проявлении. Но тогда же у Кая что-то щелкнуло. Это должно было стать либо концом, либо началом чего-то нового.       Терять уже было нечего и спустя неделю первым действовал Кай. На наступившей очередной попытке переубеждения, в своей успешности, похожей на сизифов труд, Кай уже знал что будет делать, как только переступил порог привычно холодно встретившей залы. Дождавшись очередной возможности обломать змее довольство заиметь ещё одного ученика, и точно будучи уверенным что на них смотрят, он прыгнул во время предугаданного закатывания глаз на Чена и вгрызся в изгиб губ — наверняка тот язык прикусил, но не оттолкнул, только вжался в откинувшееся кресло. Поцелуй получился сухим, но слишком нагруженным эмоционально, Кай даже и не просунул язык. И не дождавшись когда сбившаяся с толку охрана добежит, сам же отстранился и по своей воле вернулся довольно обратно на завод с ожогом на губах. Похоже, что он был единственным кто когда-либо возвращался туда утробно напевая, чем приковывал взгляды соработников.       Открытость Чена подкупала, а руки гипнотизировали. По той причине, что Чен был такой же загрязнённый как и он, Каю хотелось к нему прикасаться. Ведь Чен был тем, кого опорочить он не мог. Старик не имел себе ничего светлого до того, что самым лучшим у него был заливной смех в принятии своего порока. Кто же знал что потом он сардонически ей скажет, что Чен тоже ему «папа»? А ведь он сказал это девушке, в которую был влюблён, как ни в одну прежде. Поэтому Кай отказался убегать когда была предоставлена такая возможность. Невыносимо было думать об этом. Вот он смотрел на удаляющийся закат, а в следующий миг чувство бесконечной грязноты души и вины хватало его за горло, мешало дышать. Ведь из-за его похабного характера могут пострадать друзья, близкие, те, кто в него верили.       И чем дольше Кая не отталкивали, тем яснее проявлялось, что мужчина был ещё хуже, чем можно было представить. Ребенок в теле старика и сама безысходность, которая сочетала несочетаемое: ребячество и лидерство. Впервые начал подмечать смущенную часть, которую желал ото всех спрятать под маской уверенности. Кай бы сам в то не поверил, но так часто заглядывался что не заметить было невозможно.       Но каким бы идиотским характером не обладал Чен, но он был бесспорно хитер и влиятелен, не составляло труда понять почему столько последователей тоже не намерены были его покидать. Ведь он обладал притягательной силой, и пусть Кай не просил, но эта сила его тоже поглотила словно большая змея. И только потом он принял, что был не против, ведь сам хотел ощутить связь с ней, ощутить связь с телом через ощущение власти над ситуацией, даже если эта ситуация в том, что его переваривают в желудке.       Они узнавали слабости друг друга постепенно, с пят до головы. Кай пробрался рукой в неприглядные серые локоны, которые тщетно скрывали под змеиным пожелтевшим черепом и подкрашиванием чёрным, вдохнув кажущийся приятным заплесневелый мерзкий запашок, а потом провёл по опасным костям когда-то живого существа, ведь Чен не любил носить фальшь. Чен тоже прикоснулся к волосам, но к шероховатости каштановых, от которых пахло утерянной юностью.       Лишь за тем, чтобы с не спадающим довольством агрессивно скользнуть рукой за спину, прямиком к рассекающему между позвоночником и лопатками сучковатому уродству, которым вознаградила его фабричная поломка. В последствии фабричную пыль сменил мертвецки бледный макияж с украшенными чёрными линиями, которые подчеркивали скулы. Коготки рванули по шероховатости кожи, вынудив зашипеть прямо в ухо Чену. И казалось, что тот чувствовал колотящее под грудной клеткой сердцебиение, когда скользил по ритмично вздымающейся груди всё ниже к оби, оставляя за пальцами тягучие краснеющие полосы. Воздушно падая на пол, пояс отлетел в сторону после короткой манипуляции и кимоно начало расползаться, оголяя белесую кожу.       Будучи не в самом трезвом состоянии, Кай и не заметил как мужчина уже обошел стороной ванную и вступил в неё одной ногой, из-за чего поверхность воды, прежде нерушимая, расплылась крохотными волнами. Её покой был нарушен и Кай знал, что на этом всё не кончится. И верно, словно прочитав мысли, Чен указательным пальцем начал пересчитывать выпирающие ребра, приближаясь при каждом интервале угрожающе близко.       Кай пропустил замечание насчёт того, что надо бы тощего скелета в виде него откормить, однако всё-таки принял прижатое к губам угощение. Это был шоколад, а он был на него падок, поэтому и принял вместе с пальцами, которые были вжаты в стенку горла. Кай облизнул их, закатив глаза толи от восторга, толи от раздражения. Но сложно было не подметить, что на изящных пальцах ещё были недавние отметены от укусов, оставляя новые, непрошенные. За это Кая схватили за бедро, фиксируя, и начали утаскивая всё ниже и ниже, приближая к себе и тем самым утопляя. Может ли кто-то сказать, в рассудке ли Кай ещё своём после всего этого времени? Ведь лежал он смирно, смотря как тонет в море крови.       Быть может все их взаимодействия просто издёвка, не понятно только над кем, но с Ченом Каю было так плохо, что даже хорошо, поэтому он закрыл глаза, ожидая пока над гладью облепливающей крови, от которой не отмыться, не осталось даже и волос, и с его лица не слезет полностью грим, вскрывая татуированную змею, кусающую щеку — знак его преданности.