Не в этот раз

— Тяжёлая была смена? Участливый взгляд светло-карих глаз костью режет горло. Он всегда так по-особенному добр к ней, когда она возвращается под утро. Уставшая, слегка сонная и растрёпанная. — Да. Сакура отвечает на автомате. И всегда одно и тоже. Потому что ей действительно тяжело. Тяжело лгать. Тяжело смотреть на то, как он старается ради них обоих. Но пока безрезультатно. На самом деле это «пока» длится уже год или два. Возможно, больше. — Вино? — он смотрит вопрошающе, но в глазах пляшут смешливые искорки. — Госпожа Акасуна, вам выдали премию? — Подменяла Ино, — говорит Сакура, и Сасори понимающе кивает. К Ино всегда очередь из пациентов «при деньгах». Когда Яманака надоедает, она делится ими с Сакурой. Ино в деньгах не нуждается, а вот Сакура очень. Но она никогда не жалуется, терпеливо ждёт, пусть уже и ни во что не верит. Когда-нибудь этот кошмар должен закончится. Он обязательно закончится. Сасори разбирает пакет с продуктами. Помимо вина там сыр, фрукты, молоко, его любимые сладости. Всё это такое незатейливое, но даже что-то вроде сыра они могут позволить себе только в особые дни. А тот, что принесла Сакура и вовсе раз в столетие. — Дорогая, зачем это всё? — он ухмыляется с некоторым задорством, но Сакура видит немой упрёк в его глазах. В последнее время «Ино делится с Сакурой пациентами» слишком часто. И пакеты с дорогими продуктами девушка тоже приносит каждую неделю. Это заставляет Сасори чувствовать себя ничтожным, но она всегда успокаивает его. Гладит по голове, как несмышлённого ребёнка, и твердит, что скоро станет легче. Однажды его коллекцию кукол обязательно заметят. Обязательно. И они вдвоём принимаются мечтать, как смогут съехать из маленькой квартирки под крышей, в которой живут со дня свадьбы. Во время дождливых дней им приходится подставлять кастрюли и стаканы — в некоторых местах кровля давно прохудилась. Зимой здесь холодно. Окна покрываются ледяной коркой, так что ещё немного и треснут. Сначала это не казалось чем-то страшным. Сакура была безумно влюблена, поэтому не замечала мелочей. Зимой её грела любовь, а под звук капель лучше засыпалось. Но чем дольше это продолжалось, тем менее розовыми становились очки, которые Сакура сама на себя надела. Она просто устала. Куклы никто не покупал, хоть они и выглядели красиво. У Сасори был талант, это стоило признать, но не для того времени, в котором они жили. Дети уже давно перешли на современные игрушки, пластмассовые или резиновые, которые можно было согнуть, смять, ощутить превосходство. Сасори делал кукол из дерева. Тонкая работа. Но совершенно никому ненужная. Это видели все вокруг, кроме него самого, а у Сакуры просто не поднималась рука раскрыть ему глаза. Она была единственной, кто верила в него, а потом искусно делала вид, хоть уже и не питала надежду, что когда-нибудь её муж станет известным кукольным мастером. Ей всё давно стало понятно. Сасори жил ради идеи. Он вырезал кукол с утра до ночи и в их тесной квартирке многочисленные бездушные образы было просто некуда ставить. Сакура и Сасори спали на потрёпанном футоне почти у самого окна. А остальную часть комнаты занимали тяжёлые шкафы, где за потресканным стеклом в ряд стояли пухлощёкие куклы на шарнирах самых разных мастей. Сасори обычно расписывал их с особой любовью, затем изготавливал шиньоны, шил костюмы. Иногда он мог не спать по два или три дня. И лишь когда очередная кукла была готова, ставил её за стекло, осматривая творение болезненно горящими глазами. Пока Сакура работала в больнице, Сасори брал несколько кукол и обходил с ними сначала мастерские, затем неприметные магазинчики в подворотнях. Но каждый подобный обход заканчивался ничем. Некоторые мастера только разводили руками. Другие же с сожалением качали головой. — Шёл-ка бы ты, парень, в театр, — как-то сказал один старик из пятнадцатой по счёту мастерской. — Там твои деревяшки точно пригодятся. А у нас уже давно такое не пользуется спросом… Сасори его слова возмутили до глубины души. Куклы, которые он создавал, не были сделаны ради выставления на посмешище! Это произведение искусства, которым следует восхищаться. И однажды он обязательно найдёт место, где его куклы оценят по достоинству. Он возвращался домой и ставил кукол обратно за стеклянные скрипучие дверцы. Через несколько часов возвращалась Сакура. Понимающе кивала и просила, чтобы не отчаивался. Её зарплаты едва хватало на двоих, но до сих пор им удавалось сводить концы с концами. Иногда помогала Ино. Становилось немного легче. Сакура вздрогнула, когда Сасори коснулся её плеча. Он ждал ответ, а она погрузилась в воспоминания. Там Сакура была безумно влюблена в Сасори. Восхищалась его творениями и талантом и верила безоговорочно и отчаянно. Теперь всё изменилось. И каждую неделю она хотела ему во всём сознаться. Но останавливала себя. Не в этот раз. Не сейчас. Возможно, позже. А может, и вовсе всё образуется? Но внутренний голос разочарованно твердил, что ни черта уже не образуется. Хоть тресни. — С тобой всё в порядке, Сакура? — он оставил попытки вызнать, зачем девушка купила столько дорогих продуктов. Сегодня жена казалось ему потерянной, как никогда. — Да, — кивнула Сакура, вымученно улыбнувшись, прежде чем аккуратно вывернуться из его объятий. — Сложный пациент. Сам понимаешь. Я в душ. Сасори понимал. Понимал и чувствовал, что Сакура находится на грани. Но он ничего не мог с этим поделать. Акасуна любил жену. Действительно любил. Но своих кукол он обожал. Больше, чем кого-либо. И Сакура это знала. Сначала ревновала, потом стало всё равно. Люди искусства не от мира сего, не иначе. В них почти никогда нет рационализма, который должен направлять на путь истинный, поэтому многие поэты и художники бедны. Не все способны оценить их талант по достоинству. И Сасори был одним из таких людей. Стоя под полутёплой водой, Сакура смотрела себе под ноги. Видела облезлые квадратики когда-то серебристой плитки и вспоминала чёрный мрамор, который был перед глазами несколько часов назад в чужом доме. Доме, который вдруг стал ей родным. Там зимой было тепло: окна не покрывались коркой, а крыша не протекала. За этим тщательно следили, да и кровля была дорогая: такая не прохудится даже от града. Хозяин того дома был богатым человеком, который мог получить всё, что только пожелает. А всё потому, что в своё время он сделал верный выбор, став кандидатом медицинских наук в области онкологии. И теперь только за один приём Шикамару Нара получал двадцать месячных зарплат Сакуры Акасуна. У Шикамару было всё: деньги, признание, красота. Мужчина был привлекательным и мужественным. Галантным, человечным. Сочетал в себе все самые хорошие качества. Но вот незадача: был не женат. И до определённого времени его не беспокоил этот вопрос. Потому что было просто лень размышлять над тем, где найти спутницу, с которой не будет лишней мороки. Шикамару часами пропадал в лаборатории, писал множество научных трудов. И в таком бешеном темпе он прожил до тридцати двух лет, совершенно ни о чём не жалея. А когда поднял глаза и огляделся вокруг, понял, что половина коллег женаты. У другой половины дети. Все спешили домой, потому что их ждали. А Шикамару не ждал никто. И это удручало, но Нара старался не слушать тоскующее сердце. Чтобы заглушить тоску окончательно, начал курить. Крепкие сигареты без кнопки. Поклонниц от этого не убавилось, а их и без того было достаточно. Мужественный Нара с сигаретой в зубах и с собранными в хвост волосами казался им невероятно притягательным и сексуальным. Но ему их восхищения удовольствия не приносили. Он и сам не знал, какую хотел. До тех пор, пока не присмотрелся к Сакуре. Вечно измученной, слегка потрёпанной и худой настолько, что кожа казалась прозрачной. Шикамару знал, что она замужем. И считал её мужа конченым кретином и бессовестным мечтателем. Бывшая Харуно рядом с Сасори угасала, и об этом шепталась вся больница. Иногда девчонка брала по две-три смены сверху. Валилась с ног и не чуралась даже самой грязной работы. Нара это видел. И его бесила её глупая самоотверженность. Убивать себя ради парня, который и палец об палец не ударил, чтобы сделать их совместную жизнь лучше? Шикамару раздражённо качал головой и доставал ещё одну сигарету, сам того не замечая. Очень ему нравилась Сакура Харуно. А от чувства несправедливости хотелось встряхнуть её и указать верную дорогу. Она могла бы стать прекрасным врачом. Подняться вверх по карьерной лестнице. Но у неё не оставалось денег на курсы, да и времени на дополнительное обучение тоже не было. Судя по всему, Сакура это осознавала, и иногда обида на Сасори брала над ней вверх. Нара нашёл её однажды в дежурной комнате, заплаканную и уставшую до невозможности. Её трясло и окоченевшие ладони сжимали край халата с такой силой, что кончики пальцев побелели. Нара не знал, в чём именно дело, но понимал: оставлять всё так, как есть, он больше не сможет. Шикамару наблюдал за Сакурой уже несколько месяцев. Они были знакомы заочно, и максимумом их общения были редкие приветствия и прощания. Но в ней было что-то такое, что не могло заставить его пройти мимо. И этот вечер перевернул жизнь обоих. Он позвал её всего один раз, а она, сама не зная, зачем, пошла за ним. И эти два шага навстречу друг другу превратились в затяжной обман, который становился всё больше и больше, затягивая их обоих без шанса вернуться назад. Сакура была образованной и доброй. И с ней он мог молчать, не заботясь о паузах между короткими фразами. Они встречались у него дома на чёрных атласных простынях, а затем долго лежали в обнимку, смотря в стеклянный потолок, глядя друг другу в глаза. Шикамару курил сигары, выпуская кольца тягучего дыма, и Сакура млела только лишь от осознания того, что этот мужчина безоговорочно и без остатка принадлежит ей одной. С ним она даже набрала пару килограммов, и здоровый румянец вновь появился на щеках: это заметили все, а особенно Ино, которая уже давно догадывалась, что причина перемен вовсе не Сасори. Шикамару и Сакура виделись через каждые два-три дня. И в такие моменты простенькое позолоченное кольцо, подаренное ей Сасори, душило её палец. Эйфория быстро сменялась сжирающим чувством вины, а в ушах звучали собственные клятвы быть рядом и верить, что бы ни случилось. После каждой встречи с Шикамару Сакура всё больше отдалялась от Сасори. А он, казалось, даже не замечал этого, продолжая делать куклы, ходить с ними по мастерским и приносить их обратно, отточенным движением ставя за дребезжащее стекло. — Я хочу, чтобы ты ушла от него. Хватит, Сакура. Я устал видеться втайне, это такая морока, — сказал Шикамару ночью, вновь выпуская привычные кольца дыма. — Я скажу ему… Просто не в этот раз… — Если не скажешь, в ближайшее время нам придётся всё прекратить. Он тебя не достоин, Сакура. Сакура и сама это знала. Но этот чёртов взгляд когда-то любимых глаз разрывал её душу изнутри, грозясь вывернуть наизнанку всё живое, что в ней до сих пор было. Она не выдержала. Прислонившись к облезлой стене, согнулась почти вдвое. Сакуру рвало от собственной нерешительности, жалости и распирающих чувств. Но выход был только один. И пути назад больше не было.

***

В тот вечер Сасори бродил по улицам дольше обычного. Множество мастерских остались позади, да и не знал он в городе других — сегодня обошёл последние, и везде ему отказали, дежурно разведя руками. Из-за холодного ветра он почти не чувствовал своего красивого лица, но перед тем, как вернуться домой, решил зайти в антикварный магазинчик. Он был практически незаметным среди серых фасадов зданий, но именно это привлекло Сасори. Ему хотелось поглазеть на старинные вещицы и почерпнуть толику вдохновения перед следующим плодотворным днём. Деревянные двери распахнулись, и колокольчик над дверью звякнул, когда Сасори вошёл внутрь, держа в руках коробки со своими куклами. Его встретил приветливый мужчина лет пятидесяти, явно получающий удовольствие от каждого товара, любовно стоящего на полке. — Чего ваша душа желает, юноша? — улыбнулся мужчина, и Сасори захотелось улыбнуться в ответ. Ему не хватило бы даже на самую дешёвую статуэтку из этого магазина. Денег в карманах совсем не было. — Я просто смотрю. Позвольте, они полежат у вас? — Акасуна протянул продавцу коробки с куклами, опасаясь, что может задеть дорогие вещицы, стоящие на полках, и мужчина кивнул, с интересом принимая коробки. Сасори тем временем двинулся вглубь магазина. Все здесь привлекало его внимание и радовало глаз. Пузатые чайники из китайского фарфора, глиняные статуэтки причудливых форм, шерстяные игрушки самых разных мастей. Сасори, казалось, погрузился в мир антиквариата с головой, не сразу услышав, как продавец окликнул его. Парень поднял голову, на всякий случай отойдя от полок. Выглядел он, прямо скажем, непрезентабельно в своём виды видавшем пальто и брюках, которые были на десять раз залатаны Сакурой. Наверняка продавец испугался, что он разобьёт или испортит какой-нибудь товар. Но мужчина окликнул его совсем не поэтому. — Молодой человек, послушайте… Где вы купили такие чудные куклы? — О… Я не покупал. Я сделал их сам, — ответил Сасори, слегка польщённый восторгом продавца. — Сами?! Послушайте, да это же настоящее произведение искусства! Я никогда не видел ничего подобного, позвольте мне рассмотреть их поближе… Акасуна кивнул, достав одну из кукол, и протянул её продавцу. Она была красивой. Пухлощёкой, как и всегда. С чёрными, как смоль локонами и пронзительными голубыми глазами. — Поразительно… Вы знаете… Сколько вы за них хотите?! Мой магазин очень ценится среди местных жителей и поверьте, ваши куклы украсят его, и обязательно повысят эту ценность в несколько раз! Присядьте! Давайте обсудим детали… Сасори возвращался в тот день в лёгкой дымке безумства. Он не только получил просто огромные деньги, но и заключил договор с продавцом — теперь все его куклы будут отправляться в антикварный магазин каждую неделю! Они с Сакурой, наконец, заживут! И уже завтра он найдём им новую квартирку: уютную и тёплую. И купит ей несколько платьев. Она так давно не обновляла гардероб… По дороге домой Сасори заглянул в цветочный, а затем в продуктовый. Купил три пакета всякой всячины: полезной и не очень. И даже так у него осталась приличная сумма. Он распахнул дверь квартиры, которая уже совсем скоро должна была достаться другим беднягам. Как же давно Сасори хотел послать хозяйку этой лачуги к чёрту! Платить те деньги, которые они отдавали за этот хлев, было сущим безумством. Но теперь всё станет иначе. Всё обязательно изменится. Сакуры не было дома. И Сасори подумал, что, возможно, её попросили выйти на внеплановую смену. Не беда, он встретит её вкусным ужином. Больше ей не придётся так много работать. Он поставил пакеты на стол и вдруг обнаружил записку. Белый лист, голубые клетки. Обычно записки Сакура оставляла, чтобы предупредить его о чём-то важном. Акасуна развернул её с лёгким сердцем. Ведь что такого ужасного может нести в себе обычный листок бумаги? Но каждая прочитанная строчка оставляла болезненный отпечаток. Словно лезвие ножа, разрывающее плоть по живому. «…У нас всё обязательно с тобой получится. В другой жизни. Просто не в этот раз, Сасори». Не в этот раз. Акасуна ухмыльнулся как-то болезненно. По-истеричному. Посмотрел в мутное окно, покрытое ледяной коркой. Сжал записку в кулаке, ощущая болезненный приступ тоски. Что-то треснуло и сломалось. Дёрнуло пойти в комнату и открыть шкаф. Там больше не было её старых платьев. А на потрёпанном футоне сиротливо лежало позолоченное, подаренное им кольцо.