Ебистолярный роман

Обычно Хуа Бинань точно знал, как реагировать на ту или иную ситуацию. Но сейчас он откровенно не понимал, что и думать. Если бы речь шла лишь о том, что в потайном ящике в рабочем кабинете Тасянь-цзюна обнаружилась стопка его писем, Бинань бы просто усмехнулся и отправил их в огонь ближайшей жаровни. Но первый же документ, развернутый им для того, чтобы убедиться в авторстве, оказался покрыт пятнами, которые могли быть только одним веществом. Бинань решил, что подходящей эмоцией будет удовлетворение от собственной предусмотрительности: еще не подозревая, какой сюрприз ждет его внутри письма, он тем не менее брался только за самый кончик верхнего листа и мог не волноваться о том, что случайно испачкал пальцы. Хотя руку на всякий случай все равно вытер. После чего взял давно засохшую кисть — конечно же, Тасянь-цзюнь не прибегал к писчим принадлежностям годами, он и головой-то пользовался лишь изредка, — и с ее помощью расправил следующий листок. Пятна обнаружились и на нем. Бинань осторожно отложил кисть и покосился на бумагу с собственноручно написанными иероглифами. За прошедшие годы он привык ко многому и думал, что готов к любым фокусам Тасянь-цзюня. Но что тот дрочил на письма, отправленные из другого времени и пространства, оказалось… сюрпризом. Если мягко выразиться. Причем письма эти были самые обычные, почти не касавшиеся темы Чу Ваньнина или даже самого Мо Жаня. Что в них могло вызвать у Тасянь-цзюня возбуждение, Бинань не представлял. Впрочем, мыслительные процессы озабоченной псины никогда не подчинялись логике. Возможно, у него встал на отсутствие упоминаний Чу Ваньнина. Бинань, откровенно говоря, не хотел знать. Он повторно вытер руки. Кто мог сказать, не кончала ли псина на кисть для туши? Подобную сцену было легко представить: Тасянь-цзюнь, одной рукой опирающийся на столешницу с забытой на ней кистью, а второй — дергающий обмотанные вокруг массивного члена листки письма. Впрочем, нет, даже ему было бы неприятно удовлетворять себя о бумагу. Скорее он раскатал бы письмо на столе, а дрочил, как нормальные люди, рукой. У Тасянь-цзюня были красивые узкие ладони и длинные пальцы, и его член наверняка торчал из хватки больше чем наполовину. На обнаженной красной головке уже блестела бы вязкая капля, и движения были бы быстрыми, рваными, отчаянными. Кожа влажно блестела бы: возможно, Тасянь-цзюнь использовал бы свой любимый «Яд вечной любви», чтобы усилить ощущения, и теперь его член горел бы от удвоенного притока крови. Голова Тасянь-цзюня была бы низко опущена, веки прикрыты — с его почти нечеловеческой выдержкой дрочка бы длилась долго, и он бы уже изнывал от близкого к боли напряжения. Он выглядел бы почти живым в этот момент: с прилипшими ко лбу волосами, приоткрытым ртом, страдальчески сведенными бровями. Но темный язык, скользящий по бледным губам, выдавал бы мертвецкую природу Тасянь-цзюня. Возможно, именно поэтому он и дрочил бы: чтобы ощутить хотя бы мучительную потребность и не менее мучительную невозможность кончить. Ему бы ведь было мало. Он привык трахать что-нибудь, а теперь у него была бы только рука. Он бы держался долго. Дольше, чем стоит. Но в конце концов, когда начало бы казаться, что даже оттянуть яйца или вонзить ногти в член — это хорошая идея, лишь бы довести себя до хоть какого-то итога, Тасянь-цзюнь бы откинул полу халата и не глядя, не думая о том, что делает, сунул пальцы себе между ягодиц. Он бы не стал ждать, протолкнул бы сразу два пальца. Или три. И это было бы больно, потому что смазки на пальцах осталось бы совсем немного. Но Тасянь-цзюнь бы не остановился, он бы брал себя сзади сквозь боль, сквозь спазмы, выворачивая кисть так, чтобы проникнуть глубже, стукаясь то бедром, то боком о столешницу, сжимая вторую ладонь на члене слишком сильно, мешая самому себе, оттягивая момент высшего... Это уже нельзя назвать наслаждением, это пытка, но у пытки тоже бывает финальная точка, в которой все тело сводит, каждый меридиан переполняется ци — и семя брызгает на страницы письма, а следом и сам Тасянь-цзюнь оседает грудью на стол и впервые за многие месяцы тяжело дышит, сглатывая слюну. Потом он бы выдернул из себя пальцы так резко, что живой человек закричал бы, и... И Бинань понял, что уже сам сжимает край стола. Он немедленно выпрямился, игнорируя возбуждение, и с ненавистью посмотрел на собственные письма, испачканные в сперме Тасянь-цзюня. Сам факт того, что проклятая псина вызывала в нем интерес, Бинань принял уже некоторое время назад. Но настолько ярко и внезапно он ранее о Тасянь-цзюне не фантазировал. Не иначе, усиленная новым ядром связь влияла на разум. Сказать, что это было отвратительно, значило не сказать ничего. Бинань резко выдохнул сквозь сжатые зубы. Ну что ж, зато он хотя бы определился с эмоцией. Вероятно, определился. Закутанной в рукав рукой Бинань сгреб разом все письма, скопом отправил в жаровню и, не дожидаясь, пока они догорят, вышел из кабинета. Если такая невнимательность вызовет пожар, он жалеть не будет. В конце концов, скоро всему дворцу, да и всему миру, придет конец, зачем заботиться о мелочах?