Ангельский токсикоз.

Последняя осень. Звучит не так радужно, как свидание весной, когда все цветёт и пахнет, да? Осень – олицетворение погибающего, туман – вестник головной боли, жёлто-оранжевые опадающие листья – его глаза, сверкающие янтарным на закатном солнце. — Ты идиот, 'Саму, ты знаешь это? – Фёдор пытался вывернуть все в легкую шутку: поднимал настрой обоим. Что себе, не способного найти места, что Дазаю, который был буквально прикован к больничной койке. Его холодные дрожащие ладони касаются впалой щеки Осаму, оба выглядели потрепанно. Что Дазай, вид коего излучал болезненность, что Достоевский, который чуть ли не целые сутки находился в больнице рядом с возлюбленным и забывал есть. Дазай злится, но поделать ничего не может, все-таки губ касается слабая улыбка: «Бедняга, переживаешь за меня, да?» Он сам шутил, смахивая слезы "смеха". — Ты представляешь! Так грезил умереть, что Господь Бог решил наградить меня этим чудом, а звучит-то как... Ангельский токсикоз, – Он смеется, хотя сам своего юмора не понимает, хочется лишь встретить улыбку Фёдора, а тот может только смотреть в потолок, глотая слезы. Он мотает головой, рукой проходясь по мягким перьям крыльев. «Не такого ангела я хотел увидеть, Господи», – Желание материальны, да? Стоит говорить о них точнее, иначе все заставит вас страдать даже о допущенной мысли. Каждый день все хуже и хуже: из ангельских крыльев выпадали белые перышки, Дазай не мог ни говорить, ни есть – еду попросту не удается запихнуть в себя. Фёдор не злится на Осаму, не злится на врачей, лишь корит себя да Бога, словно он сам мог что-то поделать. Только принять печальное настоящее и остается. Он знает, что Дазай уже не чувствует его ласковых прикосновений, не чувствует долгих поцелуев. Нервные клетки словно изжили себя и усохли, но Осаму знает – ему приятен факт того, что с ним рядом кто-то есть, что рядом с ним есть Фёдор. — Прошу, обещай мне, что мы встретим новый год. Вместе... – Ослабшую руку спящего прижимают к губам. Достоевский пытается быть сильным, но сейчас можно дать волю слезам, пока не видит никто. И он рыдает, тихо, неслышно, но так горько, так душещипательно, что увидь кто-то другой – тут же зальется слезами за компанию с Фёдором, – Все будет хорошо... – Вера. Она с ним до конца. Даже тогда, когда охладевшее тело не будет подавать признаков жизни, она будет с ним. Даже тогда, когда гроб закроют и поместят под землю, она будет с ним. Даже тогда, когда придет домой, а его не встретят крепкими объятиями и поцелуем в лоб, она будет с ним. Они общаются языком жестов: никто из персонала не понимает их, они словно в своём мирке, где все не озвученное, но сказанное руками будет принято. «А принеси сюда шахматы, будем играть», – Показывает жестами Федору, когда тот аккуратно проводил руками по крыльям, складывая выпадающие перышки на прикроватную тумбочку. Фёдор знает, что он может ответить, сказав все вслух, но что-то было такое в том, чтобы ответить жестами; как будто бы пользоваться голосом при нём было бы кощунством! «Хорошо, я принесу сюда шахматы», – Ответ поступает быстро. Также быстро, как поцелуй, которым одаривает Достоевский Дазая. Им до сих пор непривычно. Непривычно, что можно проявлять любовь к человеку, что можно без страха показать то, что вы цените друг друга, что можно коснуться нежной кожи, прижать в объятиях, целовать, долго иль коротко, нежно иль страстно, да как ваша душа того пожелает, и вас не оттолкнут. День за днем. Час за часом. Минута за минутой. Время текло то быстро-быстро, то медленно, играясь, и Фёдор забирал все время себе, желая проводить с любимым каждую секунду. Жаль, что перед смертью не надышишься, но так хочется... Хочется вдохнуть полной грудью и снять груз с плеч, вернув беззаботное время; время, когда все болезни были нипочем, когда море им было по колено, а совместное времяпрепровождение – самым сочным плодом. Но, увы, у Боженьки совершенно другие планы на них. Словно дитя он играл с жизнью Дазая, убивая мучительно медленно, что выть хотелось. «Не трожь его! Забери меня!» – Хотелость прокричать. Хотелось рыдать и истерить, но он держался. Ради Дазая он держался, был опорой и поддержкой, стараясь прятать ужасно сильное волнение за маской. Но он далеко не бесчувственный, рядом с близким человеком ему было комфортно открываться, по-тихоньку, но уверенно, позволяя увидеть себя настоящего. «Тебе так больше идет», – Улыбается устало, заправляя каштановую прядку за ушко. Осаму в принципе был красив, даже сейчас, истощённый и еле держащийся за жизнь он был невероятно утончен, он был невинен словно и правда являлся ангелом. Но лишь в середине это было красивым, когда крылья уже разорвали плоть и выросли, когда организм еще нормально функционировал, а не тогда, когда мучался, крича, выпуская инородное из себя, и точно не тогда, когда и слова сказать не мог, когда оперение становилось всё беднее и беднее, поскольку перышки все продолжали спадать. Фёдор уповает на счастье, на чудо, что не отвернулся от него Бог. Надежда тоже с ним. Когда только прорывались крылья с криками, полными боли, она была с ним. Когда загремел Дазай в больнице, она была с ним. С ним она и сейчас. Но остается понять одно – все это зря. Все. это. было. зря. Похолодевшее тело и вовсе перестало откликаться на аккуратные ласки, глаза больше не горели тусклым огнём – они были закрыты. Навсегда. От осознания глаза наполнялись слезами, рот открывался и закрывался, Достоевский не знал, что нужно сказать, как надо поступить. Руки бешено тряслись, прикладывались к щекам, слегка шлепая по ним: «Проснись, дай понять, что шутишь». Никто не откликался. Тишина была пронзительной, гнетущей, как будто бы один он одни они остались здесь. И не будет ни нового года, ни следующей осени. Не будет ни-че-го.