Виноградная лоза

      * * *       Тридцать лет спустя…       Гештинанна, госпожа старший писец Двойного зиккурата, возвращается домой после праздника. Снимает парадное платье, надевает дорожный костюм из мягкой замши цвета жёлтой охры. Проверяет сумки – с припасами, с лекарскими инструментами и травами, с принадлежностями для письма. Последняя – самая важная.       Дела она передала заместителю ещё несколько дней назад. Можно идти. Но она ещё несколько мгновений медлит. Не потому что сомневается. Хочет сохранить в памяти этот момент. Вспоминает недавнее прощание.       - Дура ты, девка, - беззлобно смеётся Ашурбанипал, огромный, громогласный, открытый своим. Они почти ровесники, но человек выглядит годящимся ей в отцы. Ещё через тридцать лет он будет выглядеть её дедом. – Красивая, умная, а всё равно дура. Нашла бы себе нормального парня, а то и двоих, если так хочется. Что тебе до тех засранцев?       - Так будет правильно, - просто говорит Гештинанна. Невозможно объяснить то, что чувствует сердце, когда оно одно из двух сердец на троих.       - Если понадобится – я приду, - говорит Кингу. Его бледное лицо как всегда бесстрастно. В эти четыре слова он ухитряется вложить поддержку и угрозу одновременно.       Гештинанна молча склоняет голову, принимая его слова. Все детали они обсудили раньше и наедине.       - Удачи, - тепло и грустно улыбается ей Никкаль. Она лучше кого бы то ни было знает, что значит любить, прощать и терять. Знает, что такое идти за своим. Не важно, насколько он этого заслуживает. Не важно, есть ли надежда на успех. Потому что так – правильно.       Гештинанна протягивает руки, и Никкаль обнимает её в ответ. Не то чтобы они были подругами, но тридцать лет совместной работы что-то значат.       Это было вчера.       А сегодня госпожа старший писец, Виноградная Лоза, покидает Ур очень и очень надолго.       * * *       Вдали от Ура, на побережье, откуда видно великое Древо Тиамат, Гештинанна отпускает крылатого коня. Останавливается на краю расщелины, уходящей глубоко в недра земли. Достаёт из мешочка на поясе виноградное зёрнышко. Дышит на него, держа в неплотно сжатом кулаке, напитывая влагой и магией собственного дыхания.       Она по-прежнему слабый маг, но знание и мастерство во многом заменяют силу.       Виноградное семечко падает на землю, и из земли вырывается тугая зелёная лоза. Тянется не вверх, вниз, извивается, цепляется за стену расщелины, на глазах утолщается, деревенеет. Гештинанна ждёт, когда лоза достигнет достаточной толщины. И начинает спускаться по извилистой живой лестнице.       Ступив на дно расщелины, она берётся за ствол лозы, по которому только что спускалась – и тот обламывается, оставляя у неё в руке деревянный посох высотой в её рост. Книжница поворачивается спиной к расщелине, лицом к серым туманам Иркаллы и идёт вперёд.       Её ведёт тончайшая нить, свитая из огня и воздуха, тянущаяся прямо к сердцу.       * * *       Три дня, три года, три столетия? Энлиль не знает.       Раз за разом он уступает прекрасной смеющейся женщине друга, которого так и не посмел назвать возлюбленным. Смотрит, как Шамаш всё больше отдаляется, ему больше не нужен былой друг. Он рад бы забыть или возненавидеть, но ему доступны только тоска и одиночество. Или…       Он умирает у алтаря Тиамат. Перестаёт быть, как человек, но остаётся чистым сознанием – бесплотным, безвольным, бессильным. Он видит, как плачет несгибаемый, неустрашимый Шамаш, но не может обнять, утешить. Видит, как затем гаснет разум в глазах воина, оставляя слепую жажду разрушения – всего вокруг и самого себя. И вновь не может окликнуть, остановить, защитить. Или…       Шамаш, весёлый, злой, яростный приходит за ним, разгоняя туман своим пламенем. И смеётся Энлилю в лицо. Зачем повелителю огня, второму после Энки – жалкий больной слабак?       Морок сменяется мороком, перетекает один в другой, такие осязаемые, что Энлиль не может отличить их от реальности. И только горький смех Эрешкигаль порой вторгается в непрерывный кошмар.       Три дня, три года, три столетия? Шамаш не знает.       Раз за разом Энлиль предаёт его. Называет подкаблучником, и уходит. Как будто обретение семьи означает, что в сердце Шамаша не хватит места для друга. Или…       Шамхат вонзает кинжал ему в грудь, и Шамаш умирает один, никому не нужный. Преданный всеми – Матерью, любимой, другом. Или…       Энлиль в последний раз вздрагивает у него на руках и рассыпается лёгкой серебристой пылью. Шамаш задирает голову к равнодушному небу и воет, как раненый зверь. Он способен сжечь пол мира или укротить любой пожар. Он не смог спасти самого близкого человека. Ему остаётся только ненавидеть всех вокруг, и в первую очередь самого себя, свою огромную и такую бесполезную силу.       Шамаш мечется в сером тумане, бросается к привидевшейся в нём фигуре Энлиля,  каждый раз обманывается. И только издевательский смех Эрешкигаль звучит настоящим в этом мороке.       Предательство, беспомощность, одиночество. И каждый раз, когда кажется, что туман редеет, они только поворачиваются новой гранью.       А потом туман рассеивается на самом деле.       - Зачем ты пришла, дитя? – спрашивает женщина в платье цвета пепла. Она невозможно, нечеловечески прекрасна, по крайней мере та половина её лица, что не скрыта вуалью. Она бесконечно спокойна – вечным спокойствием склепа. В её руках посох, целиком выращенный из серебристо-стального кристалла.       - За тем, что принадлежите мне, - отвечает другая, в дорожном костюме из замши цвета тёплой жёлтой охры. Она просто красива, несовершенной человеческой красотой. Она тоже спокойна, но это спокойствие ожидания, спокойствие земли, которая спит, но знает, что вот-вот наступит весна. В её руках посох из извилистого сухого ствола виноградной лозы.       - За ними? – Эрешкигаль поворачивает голову туда, где Шамаш и Энлиль прикованы к чёрным скалам-клыкам. Лицом к лицу, на расстоянии трёх шагов, чтобы вечно смотреть друг на друга и вечно не видеть в тумане. – Зачем они тебе? Они этого не стоят. Однажды они меня предали. Тебя тоже предадут.       - Я знаю, - безмятежно соглашается Гештинанна. – Они меня уже предавали. Я это учитываю.       - Ты знаешь, какова плата за право вывести кого-то из Иркаллы?       - Жизнь можно обменять только на другую жизнь, - подтверждает книжница.       - Убирайся, дура! – хрипит Шамаш, дёргаясь в оковах. Широкие каменные браслеты, блокирующие магию, вплавлены в скалу.       - Ни один из нас не уйдёт, бросив другого и наше Сердечко. Но я бы согласился на такой размен. Свободным здесь можно славно… повеселиться, - многообещающе щурится Энлиль.       - Она предала вас, - говорит хозяйка подземного мира. – Тридцать лет она служила вашим врагам, и не торопилась прийти сюда.       - Я училась, чтобы стать сильнее, стать достойной вас, - спокойно парирует Гештинанна. – Я участвовала в строительстве Двойного Зиккурата в Уре, на месте дворца, разрушенного землетрясением, когда пробудилась Тиамат. Я помогала залечить раны мира, чтобы он вновь стал целым и надёжным. Я пришла, когда убедилась, что готова.       - Она пришла. Завидуешь? – Энлиль смеётся, и Эрешкигаль в гневе взмахивает посохом, отсекая прикованных маревом, позволяющим смотреть, но поглощающим любые звуки.       - Мир изменился, госпожа Эрешкигаль. Прежние правила потеряли силу, и на их место пришли новые, - продолжает книжница. – Даже если считать двоих за одного, по отражению в магии, я не могу отдать свою жизнь целиком и остаться здесь. Они слишком сильны и опасны. Первое время я буду нужна, чтобы защищать мир от них, и их от мира. Но половину своей жизни я готова предложить. Ректор Ниалл говорил, ты любишь истории из мира живых. Пол года я буду проводить на поверхности, а на вторую половину возвращаться, чтобы говорить с тобой. Я знаю очень много историй о бывшем и не бывшем.       Гештинанна достаёт из сумки свиток, свиток разворачивается, разворачивается, ложится к её ногам бесконечными волнами пергамента. Раньше она так не умела.       - Души, приходящие сюда, рассказывают достаточно, - качает головой Эрешкигаль. – Пол года историй слишком мало за этих двоих.       - Ты создала Иркаллу, госпожа. Ты живёшь в ней больше тысячи лет, - не сдаётся Гештинанна, обводит посохом серые скалы, ненастоящее серое небо, сыплющийся с неба пепел. - Неужели тебе нравится жить – так? Я училась у магов и путешественников. Хочешь я помогу исследовать этот мир? Может быть, его можно сделать более пригодным для жизни, настоящей жизни? Чтобы здесь можно было дышать… Почему здесь не надо дышать? Спускаясь, я пыталась отследить момент, когда перестану дышать, но он словно ускользнул от сознания.         - Иркалла обладает собственной волей. Почему ты думаешь, что она захочет меняться?       - Значит, мы у неё спросим, - легко соглашается Гештинанна. – Если нет… Старые законы утратили силу. Иркалла больше не удерживает аннунаки. Значит, она не удержит и тебя. Тридцать лет как ты свободна, но всё ещё остаёшься здесь. Это ведь потому, что Иркалла была твоей тюрьмой, но стала и домом тоже? Тяжело покинуть место, к которому привыкла за тысячу лет? Хочешь я стану твоим проводником в мире наверху? Буду показывать его красоты, предупреждать об опасностях. Научу жить в нём?       - Ты хочешь меня обмануть, - хмурится Эрешкигаль. – Тебе нравится рассказывать истории. Тебе интересно исследовать Иркаллу. Ты гордишься своим миром и хочешь показать его. Ты ничего не готова отдать, только получить вдвойне.       - Я дочь торговца. Я торгуюсь. Предлагаю самое ценное, что у меня есть – моё мастерство, - разводит руками книжница.       - Торгуются двое, - холодно отвечает госпожа подземелий. – Что ж, я тоже предложу. Ты слабый маг. У меня хранятся украшения Иштар, многократно увеличивающие силу мага, который их носит. Я отдам их тебе, как выкуп за этих двоих, пусть они и принадлежат мне по праву.       - Усилить магию с помощью артефактов, созданных человеческими руками? Хорошая идея, - задумчиво кивает Гештинанна. И, когда Эрешкигаль уже торжествующе улыбается, продолжает. – Нет. Такие вещи должны создаваться для одного носителя. И в любом случае жизни не стоят побрякушек.       - Что ж. В таком случае мы вернулись к тому, с чего начали, - подводит итог Эрешкигаль. – Жизнь можно оплатить только другой жизнью.       Она наносит удар посохом резко, без предупреждения. Гештинанна едва успевает парировать его собственным, деревянным. Сухая лоза, как ни странно, выдерживает удар, только отлетает несколько щепок, но от следующего книжница предпочитает уклониться. И от следующего. Шаг за шагом, удар за ударом она отступает, не успевая ответить…       Шамаш заставляет себя успокоиться. Он жесток и порывист, но не глуп. Иначе не прожил бы столько. Он знает, что девчонка не победит. Эрешкигаль сильнее, опытнее, на свой территории. И самое главное – у Гештинанны нет привычки драться насмерть.       Повелитель огня уверен, что по-прежнему не любит её.       Она принадлежит им. Она пришла за ними.       Каменные браслеты на руках подавляют магию, запирают ту, что внутри, и не дают зачерпнуть извне. Но Шамаш силён не только магией.       Медленно, расчётливо он напрягает руки. Давит, вкладывая всю силу мышц, всю массу тела, всю волю. Края кандалов впиваются в запястья, рвут кожу и мышцы. Кажется, не выдержат кости. Но первым сдаётся всё-таки камень.       Короткий хруст. Шамаш стряхивает окровавленные осколки камня с правой руки, доламывает левый браслет и одним коротким рывком оказывается возле Энлиля.       У Энлиля тонкие запястья, каменные браслеты обхватывают их плотно. Шамаш никак не может их подцепить скользкими от собственной крови пальцами.       - Плавь, - приказывает Энлиль.       - Обожгу, - отрицательно мотает головой воин. Он полностью властен над собственным огнём, но раскалённый камень уже не будет принадлежать ему.       - Плавь! – в голубых глазах Повелителя воздуха отражается пепельная пустошь и две танцующие фигурки. Серая гонит куда-то жёлтую слишком упорно, чтобы это было случайностью.       И Шамаш призывает огонь.       Камень нагревается. Энлиль прикусывает губу, чтобы не шипеть от боли, когда кожа на запястьях краснеет и покрывается волдырями. Дальше она начнёт обугливаться, но каменные браслеты в хватке Шамаша уже начинают деформироваться.       Шамаш срывает их, Энлиль обхватывает его поперёк тела и призывает воздух. Лететь быстрее.       Они успевают в последний момент. Энлиль подхватывает воздушным жгутом Гештинанну, опасно балансирующую на самом краю расщелины. Шамаш спрыгивает на землю перед Эрешкигаль. Даже безоружный, даже в этом чуждом мире, где привычная магия отзывается неохотно, Шамаш страшный противник. Особенно когда ему есть, кого защищать. Теперь уже госпоже подземного мира приходится отступать и уклоняться о хлещущих языков пламени, срывающихся с его рук.       - Достаточно.       Гештинанна болезненно поджимает ногу, опирается одной рукой на свой посох, другой на плечо Энлиля. Но её взгляд по-прежнему спокоен, а голос настолько уверенный, что древние маги невольно подчиняются.       - Ты не хотела моей жизни, Эрешкигаль, - задумчиво говорит книжница, стоя между Шамашем и Энлилем. – Убить меня можно было гораздо проще. Призвать гончих, воспользоваться магией. Но тебе нужно было другое… Или не тебе? Невозможно кого-то вывести из Иркаллы. Можно только освободиться самому. Не так ли? Это было не моё испытание? Благодарю, госпожа.       Она неловко кланяется, приложив четыре пальца к ключицам. Выпрямляется, взвешивает в руке покрытый зарубками посох. И с размаху вонзает его в скалу под ногами.       Во все стороны разлетается каменная крошка, словно это не дерево, а закалённая сталь. Сухая виноградная лоза оживает, пускает корни, вгрызается ими в камень, словно в плодородную почву.       - Пожалуйста, поливай её, госпожа. Я вернусь посмотреть, как она прижилась, - тепло улыбается Гештинанна.       Они уходят втроём. Гештинанна хромает, держится за плечи Шамаша и Энлиля.       Прекрасная женщина в платье цвета пепла смотрит им вслед с завистью и тоской.