Песня последней встречи

      Оля вышла из церкви, подгоняемая Шмидтом. Едва не поскользнулась прямо на пороге, и сердце чуть не вылетело из груди от страха; новый телохранитель поймал её за локоть тогда, когда она почти упала.       Он, пробурчав под нос что-то неразборчивое, остановился, ещё раз взглянул на церковь, перекрестился и первым побрёл к машине. Оля спускалась сама. Потихоньку. Лесенка не крутая, всего три ступени. Оля шагала медленнее, чем могла бы — чёртов гололёд тормозил её, отчего казалось, что она прошла двадцать три ступеньки вместо трёх. Времени у них и без того в обрез: Белый позволил смотаться лишь в церковь на пять минут — поставить свечи за упокой, а там сразу же домой. И Шмидт строго следовал его инструкциям. Даже в магазин за продуктами обещал съездить сам, потому что… опасно. Никто не приоткрыл Оле дверь. Несколько секунд она безрезультатно подёргала ручку — замкнуло, что ли?.. Наконец дверца поддалась. Оля уселась вперёд, бросила взгляд на своё отражение в зеркале. Волосы слегка разлетелись в разные стороны из-за косынки, но она не придала этому значения, пригладив их рукой. Шмидт подозрительно тихо ждал её. А на заднем пассажирском на мгновение померещилась тень. — Едем? — повернулась на него Оля. Оля с беспокойством коснулась руки Шмидта. Тут же позади что-то щёлкнуло, и она взвизгнула — Шмидт судорожно вздрогнул и упал лбом на ободок руля. Её ноги и руки заледенели в беспомощности. Оля было дёрнулась открыть дверь и выскочить из машины, крича во всё горло «Помогите!», но её остановил голос Карельского: — Оля, не рыпайся. Ещё щелчок — затвора. Макс тронул её дрожащее плечо; от плеча по всему телу словно прошёл ток. — Шмидт немного покемарит, а мы поговорим, — его пальцы стиснули её чуть сильнее. Оля посмотрела вперёд — на прохожих, на церковь… Бежать некуда. Да и на каблуках проще ногу сломать, чем спастись. В церковь вернуться тоже нельзя — лишние жертвы. Крики — не помогут. Все её попытки бороться лишь разозлят человека, сидящего сзади и пожирающего её взглядом. Несколько слезинок скатились по её щекам; Оля втянула остывший в машине воздух и, собравшись с ничтожными остатками сил, заглянула в зеркало ещё раз. — И о чём мне с тобой разговаривать? — обратилась она к отражению стальным голосом. В его глазах, будто покрытых инеем, читалась смертельная боль. Ни тени ярости, ни тени сожаления о случившемся. Это будто не он всадил нож в живот Космоса, не он перерезал глотку Пчёле и не он разукрасил палату кровью Фила и Тамары… — Выслушай меня, — тише сказал он и заозирался. — Смогу ли, — пульс стучал у неё в висках, щемило в левой груди. — Чего ты хочешь, Максим? — Исповедаться, — кратко ответил Карельский. — Мне кажется, ты перепутал двери… Оля взглянула на вход в храм, и вдруг Макс взял её левую руку: — Никому другому я этого не доверю, — он снял перчатку и отложил ту на колено, затем зубами снял перчатку со своей правой руки. Его губы оказались на её ладони. Горячие. Сухие. Оля вздрогнула, но не забрала у него своей руки. Почему-то ей казалось, что он и вправду не способен причинить ей вреда, несмотря на то, как зверски он расправился с Тамарой. Максим провёл указательным пальцем вдоль тонких линий на ладони: — На моём счету слишком много преступлений. Все они связаны или с войной, или с этой поганой работой. Их никто не простит. Да и прощения-то я не ищу, если быть честным. Но я точно не жалею о том, что замочил этих гадов, — Произнося эти полные злобы слова, Макс смотрел на её руку и горячился. — Они все сволочи, Оленька, сволочами и сдохли. Оля поёжилась от его прямолинейности: — Тебе ли решать, кто сволочь, а кто — нет? Она прекрасно понимала — Максим прав. Это ей не хватало силы признать горькую правду. Вновь вспыхнувшая влюблённость к Белому стёрла из её памяти все его преступления, словно… словно кассету перезаписали… Макс и сам уже не мог быть ей другом. Но их с Белым роднило то, что его трудно выбросить из памяти. А «перезаписать кассету» с ним… оказалось даже тяжелее. Вопрос в том, кто из них больший подонок: лидер преступной группировки или предавший его человек? — Не одному мне, — спокойно отозвался Максим. — И я не сожалею, Оленька, о том, что случится в конце. Она глянула на стеклоподъёмник: резко стало душно в салоне. — Посмотри на меня, Оля, — попросил он. Без страха она повернулась к нему, и лицо его оказалось чертовски близко — так, что кончик его носа задел её. — Ты должна уехать, — Макс прикоснулся левой рукой — в кожаной перчатке — к розоватой щеке Оли. — Как можно скорее, как можно дальше… — Я тоже лишний свидетель. Боль вернулась в его взгляд. Точно острое лезвие блеснуло в глазах. Максим отодвинулся. — Так убей сейчас, — лёд сквозил в её голосе. Накрыв его ладонь своей, Оля плавно переместила её на свою шею — его пальцы не поддались, не сжали. — Я не хочу, чтобы ты видела, как сдохнет Белый, чтобы тебя затаскали по судам, чтобы Ваня видел мёртвого отца… При упоминании Вани его губы тронула едва заметная улыбка. Оля вспомнила 1994 год. Когда оперировали Ваню. Когда здание держали на прицеле тридцать человек, Макс, наплевав на риск, защищал вход в одиночку. Вряд ли он не догадывался, что его легко могли изрешетить пулями. И всё равно был готов расстаться с жизнью. Явно не от великой любви к Белому и его Братве и не из верности их понятиям. — Убить тебя я никогда бы не смог, — как будто в подтверждение её мыслям сказал Карельский и опустил левую руку, сжав её правую. Да что говорить о тридцати ублюдках — Макс не побоялся самого Белого, впрягся за неё, когда она пыталась всем доказать, что Пчёлкин невиновен. И плевать ему было на дуло пистолета, приставленного Сашей к его животу, на обдолбанного и бешеного Космоса, который в любой момент мог пырнуть его. Она отпрянула, отпустив его руку: — Макс, я не смогу от него сбежать, — Оля посмотрела на спящего Шмидта. — Уже пыталась, ты знаешь. Но… за всё, что ты сделал для меня и для Вани… — она выждала паузу, прежде чем сказать следующие слова: — Я никому ничего не скажу. Я клянусь тебе в этом. Если они и найдут тебя, то не из-за меня. Но большего обещать не могу. Он улыбнулся. Выдохнув с облегчением, Максим сжал её руку, крепко. — Спасибо, Оль. Шмидт проснётся через пару минут. Она кивнула. Макс вышел и поднялся по ступеням церкви. После третьей его нога поднялась ещё раз, будто на следующую ступень. Он выдохнул пар, оглянулся; задержал на миг взгляд на машине, где сидела Ольга, и лишь потом открыл входную дверь, забыв перекреститься и стряхнуть с плеч снег. Её руки мёрзли в незаведённой машине. Оля взяла с заднего сиденья вторую перчатку. Все пальцы влезли… кроме большого. Рассмотрев внимательнее перчатку, она обнаружила, что это не её… эта кожаная… её вещь лежала на том же заднем сиденье, чуть в стороне. Наверное надо было выбросить кожаную — догнать Макса Оля всё равно не успела бы. И слишком опасно. Но вместо того, чтобы избавиться, Оля положила перчатку в сумочку, а свою всё же надела на руку.