Чёрная луна

      Они опять целуются.       Будто Сокджина нет в комнате, будто он не может видеть их в зеркале-мастодонте, занимающем полстены.       К началу фильма Сокджин уютно скрючился в большом кресле. На широком подлокотнике примостились глубокая миска с чипсами и банка с пивом. А диван рядом оккупировала парочка его друзей. Точнее друг из них только один — Юнги. Хосока же, его нового бойфренда, Сокджин на дух не переносит. В том числе потому, что раньше, до его появления, место на диване принадлежало самому Сокджину. И он был не рад его потерять несмотря на сомнительную прелесть быть грелкой для вечно ледяных ног Юнги.       Но вот уже несколько месяцев всего Юнги, не только его ноги, обогревает этот… пришлый.       Откуда взялась неприязнь, Сокджин затрудняется ответить. Отговаривается тем, что у Хосока дурацкий парфюм: тяжёлый, «удовый», как они называют. Юнги находит этот запах чертовски сексуальным. Сокджина же мучает мигрень, стоит парню его друга показаться на пороге. Хосок для него пахнет горящей смолой и ладаном, плавленым железом и едким дымом — и неизбывным горем. Что никак не вяжется с образом Хосока — смешливого, добродушного, заботливого парня, который раз за разом делает попытки подружиться с Сокджином, а тот не спешит открывать ему своё сердце.       Юнги умиляется с них двоих, тянется красивыми узловатыми пальцами к Сокджиновым щекам, просит не тупить и не ревновать, торжественно клянётся, что место в его сердце всегда свободно для друга, какие бы парни не ошивались вокруг. Но…       — Тебе стоит заткнуться прямо сейчас, хён.       Сокджин осекается на полуслове посреди очередного монолога о том, что Юнги торопится, и на него это не похоже, и вообще…       Взгляд Юнги колючий и злой, будто он в шаге от того, чтобы запустить тяжёлой кружкой с остатками пива в стену, если Сокджину не в голову. Он поднимается, хлопает бумажной купюрой по столу и наклоняется к опешившему хёну.       — У меня нет причин не доверять ему, ясно? Если у тебя есть на него что-то посерьёзнее, чем «он мне не нравится», — выкладывай. Если нет — оставь бабские домыслы и прими, что он мой парень. Да, всё случилось быстро. Да, мы с ним толком друг друга не знаем. Но он смотрит на меня, как никто другой, и трахает меня, как никто другой. И у меня блядские бабочки в животе, когда он первый, кого я вижу, проснувшись. Мне хорошо с ним, ясно? Так что тебе придётся сделать над собой усилие и принять его, если наша дружба хоть чего-то стоит.       А ведь у Сокджина на Хосока действительно ничего нет. Мигрень да холодок по позвоночнику — это не аргументы для Юнги. Как и то, что он не может смотреть Хосоку в глаза.       Только случайно ловить его взгляд в отражениях.       Как сейчас.       Зеркало над телевизором широкое, овальное, в массивном деревянном подрамнике, с вязью темных пятен, расползающихся к середине с краёв мелеющими ручейками. Оно наклонено, будто специально, чтобы отражать пол, а не расширять пространство. На фоне кучи неразобранных коробок с вещами, рабочего стола, облепленного гнёздами проводов, будто свитых чокнутыми техногенными птицами или пчёлами, и полки с мужественно выживающим на ней кактусом зеркало выглядит… чужеродно.       Давно был израсходован набор шуток про пиковых дам и пентаграммы, про потемневшие от времени потёки крови по углам и нежелание найти однажды Юнги прибитым этим амальгированным монстром. Юнги же было всё равно. Он жил в этой квартире третий год и двигаться никуда не собирался, начхав на суеверия.       В общем, это зеркало на стене… Сокджин мог бы поклясться: с ним что-то не так.       Как и с Хосоком.       Который широко улыбается в губы навалившегося на него Юнги, собственнически шарит по его телу сначала под клетчатым пледом, потом выпрастывает руки из-под флиса и забирается ими под футболку Юнги, оголяя его худую, гибкую поясницу, будто демонстрируя его невольному свидетелю.       Сокджин замер, не донеся чипсину до рта, и смотрит через зеркало, не может оторваться, от того, как жадно Юнги вылизывает чужую шею, похоже, начисто забыв о том, что они не одни. Под его поцелуями-укусами на открытой коже Хосока неправдоподобно быстро, как при ускоренной съёмке, распускаются уродливые соцветия синяков. За звуками продолжающегося фильма, где что-то гремит и взрывается, не слышно ни сбившегося дыхания, ни шороха одежды, ни слов Юнги, когда он отрывается от обгладывания шеи любовника, на что Хосок скалится в улыбке и притягивает голову Юнги обратно к себе. Тот стягивает с его плеча широкий ворот кофты, открывая себе доступ к острым, как нарисованным тушью, ключицам Хосока.       Шея Хосока теперь на виду. Сокджин моргает. Но бурые пятна на ней кажутся не засосами, а следами удушья. Когда Хосок выпускает из пальцев волосы Юнги, откидывается назад, широко и безвольно разведя руки по спинке дивана, он выглядит задушенным. Мёртвым.       А потом открывает глаза и через проклятое зеркало смотрит в упор на Сокджина. В провалах его зрачков нет ни неги, ни похоти, ни следа привычной смешливости. Они пульсируют чернотой, поедая тёплую карюю радужку. Держат Сокджина на крючке, больно дёргают за сердечные мышцы, заставляя выронить чипсы и вцепиться в футболку на груди. Улыбка Хосока какая угодно, но не вменяемая, когда он прокусывает собственную губу, пуская каплю крови по подбородку, и облизывается, сильнее размазав красное.       Сокджин мысленно орёт, но его рот не выпускает ни звука. «Проснуться, проснуться, мне нужно проснуться, это сон, это кошмар», — носится в голове. Но тело, будто скованное сонным параличом, не слушается. Он сидит полубоком, поджав занемевшие ноги, и пялится в зеркало.       Юнги норовит опуститься ниже, сползти на пол, между расставленных ног Хосока, но тот обнимает ладонями его лицо, заставляя поднять глаза. Окровавленные губы нежно улыбаются, «всё в порядке» — читает по ним Сокджин.       «Всё в порядке, в порядке, в порядке…» — гулко бьётся в его мозгу, распадается на разные голоса. Тёмная рябь ползёт по поверхности зеркала. Пятнами плавает перед глазами.       «Всё в порядке, ты не виноват… не виноват… виноват… виновен!» — ввинчивается аккурат в левый висок, простреливает голову болью. Под этот шёпот Сокджин падает в темноту.              Обычно Сокджин не запоминает свои сны. Да и те, чьи обрывки остаются в памяти после пробуждения, довольно скучные. В лучшем случае это несуществующие детали дел, которые он ведёт. Чаще — просто вариации на тему рабочих будней. Совсем редкие гости в его подсознании — фантазии о парне, с которым они учились на юридическом, и с которым у них ничего не вышло.       Той ночью он просыпается в поту. Скатывается с кровати, едва осознавая, что он не у себя дома (у Юнги, больше негде). Бьётся спиной о прикроватную тумбочку, сшибив с неё включённый ночник, и с ужасом смотрит на свои трясущиеся руки.       На которых нет крови.       Как там, во сне.       Там была девушка, почти девочка. Она напевала беспечную песенку, а на её хорошеньком безмятежном личике блуждала так любимая им лёгкая улыбка сердечком. Которая растаяла облачком под порывом ветра, когда Сокджин — или кто-то, чьими глазами он наблюдал, — окликнул её. На большее его не хватило. Он с леденящим душу ужасом смотрел, как опустились её тонкие руки, как выпал из одной широкий поварской нож, а из другой — чёрный обезглавленный петух. Её глаза светились странным голубым, когда она медленно пошла к нему.       — Джинни?       По ходу она развязала измазанный кровью и землёй светлый передник, позволила ему тоже остаться в траве. Вытерла выпачканные алым руки о тёмную юбку, на которой не было видно следов.       — Джинни, не говори им, хорошо? — мягко попросила она, положив ладони ему на грудь и доверчиво заглянув в лицо.       Между её ключиц на тонком чёрном ремешке лежал простой деревянный крестик.       Она не плакала, когда стояла на коленях в хлеву.       Он поцеловал её в висок, исступлённо обнимая за плечи сзади, пытаясь напиться теплом тела.       — Я была неосторожна, Джинни. Я всё понимаю. Ты не виноват.       Невыносимый голубой свет её глаз не померк, даже когда она задыхалась бьющей из горла кровью. Даже когда жизнь остановилась в ней, а он, устав укачивать её в объятиях, богохульственно рисовал тройной крест иерофанта на лбу, щеках, открытой части груди и рук — её и своих.       — Мы ещё встретимся, — пообещал он, бросив горящий факел на устеленный соломой пол.       — Мы встретимся, — повторил он, когда первая стрела пробила его грудь, а люди с топорами и вилами вломились в их дом с криками, что ведьма должна сгореть.       Сокджин, вынырнув из кошмара, нахлебавшись воды из заботливо оставленной для него бутылки и водрузив ночник обратно на тумбочку, ещё долго не может уснуть снова.       У той девушки были глаза Хосока.       Он не рассказывает ничего Юнги, ни утром, ни позже. Хотя тот всерьёз встревожен внезапным обмороком хёна и слегка смущён, что умудрился едва ли не потрахаться со своим парнем буквально у него на глазах.       К слову, самого Хосока не видно. Он улетает на пару недель, заменив в командировке заболевшего коллегу, как объясняет Юнги.       Сокджин не верит ни единому слову, но против своей открытой природы держит язык за зубами.       И с опасением ждёт следующей ночи.       Как выясняется, не зря.       И дело не в зеркале. И Хосоку не нужно быть рядом, чтобы наслать морок.       Сон повторяется. Затем ещё раз. К третьей ночи Сокджин готов с вечера. Он выпрашивает в аптеке рецептурное снотворное без рецепта и ставит будильник (его не смущает, что одно противоречит другому, тут уж все средства хороши). Пробует посидеть в медитации и включает перед сном успокаивающую мелодию под звуки прибоя.       Он не просыпается, когда умирает в том, первом сне.       Вместо этого он приходит в себя, едва увернувшись от ножа, нацеленного ему в лицо. Вокруг крики, стоны, запах горелой кожи мгновенно вызывает рвотный позыв и швыряет его на колени. Пот заливает глаза. Кто-то хватает его за волосы и вздёргивает голову наверх.       Этот человек молод. Его (или её, он не понимает) косы растрёпаны, одна сторона лица обожжена в прошлом и ныне стянута грубыми шрамами, левый глаз лишён брови и ресниц, а его веко полуопущено. Шея человека покрыта свежими воспалёнными рубцами, ниже болтается обрывок верёвки. Невозможно угадать, избежал человек виселицы, или Сокджин имеет дело с ожившим трупом. Одним из полчища, поднятого из могил горсткой отступников-некромантов, с которым сражается сейчас Орден.       Сердце Сокджина рвётся от боли, когда губы человека складываются знакомым искажённым сердечком. И эти глаза…       Тонкое лезвие легко входит ему под ребро и вырывается сбоку. Боль ослепляет на мгновение.       — Зачем ты это сделал, брат? Ты виноват в том, что произошло. Тогда и сейчас. Ты виноват… — несмотря на осуждающие слова чужие губы нежно касаются лба Сокджина, покрытого грязью и потом. Как когда-то в детстве, когда мать подносила младшего сына к старшему, чтобы дать благословение.       Оглушённый болью и агонией разорванных внутренних органов, Сокджин видит, как брат поднимает его руку, стаскивает с неё наруч, закатывает рукав — и рисует крест иерофанта.       — Мы ещё не закончили, — шепчут голоса в его угасающем сознании.       Это не конец, понимает Сокджин.       Он пробыл в беспамятстве почти сутки. И это ещё не конец.       До возвращения Хосока больше недели. Сокджин на грани того, чтобы рвануть за ним, без разницы, куда. Или попытаться вытрясти его номер у Юнги. Хотя неизвестно, что из этого менее выполнимо.       На работе отпуск ему не светит, к тому же их подразделение вчера обзавелось новым руководителем — и не кем-нибудь, а Ким Намджуном, тем самым бывшим, с которым не срослось. Это и без того удар по самооценке Сокджина, который мало того, что будет работать под началом своего экс, так ещё и предстал перед ним как оживший мертвец из-за своей бессонницы. Отстой.       Он устало трёт глаза, прикидывая, как далеко пошлёт его Юнги, если попросить у него номер Хосока под предлогом того, что тот Сокджина заколдовал. Нет, повторно рисковать дружбой он не намерен.       Третий сон ослепляет чёрным светом солнца. Или луны. Затмением.       Чёрная луна, обрамлённая золотой короной, выстужает холодом город и наполняет его безутешным разноголосым воем, плачем, собачьим лаем и храмовым пением.       Сокджин не боится, как остальные. Всё уже свершилось.       Его — её! — волосы щекочут поясницу, когда она собирает их в высокий хвост. Её кожа умаслена и пышет мягким жаром, её нутро восхитительно наполнено, даже если это приводит её человеческую часть в священный трепет. Сегодня она соединилась с человеком-волком.       Она накидывает на плечи шёлковый халат и подходит к распахнутому окну, чтобы проводить взглядом покидающий город отряд людей, восседающих на громадных серых животных. Среди них тот, кого она больше никогда не увидит. Но чей союз с ней подарит её обескровленной войной стране не только ребёнка-полукровку, но и долгожданный мир.       И не важно, с кого и чего всё началось. Главное, кто найдёт в себе силы это закончить.       Даже если рождение этого ребёнка будет стоить ей жизни.       Она сжимает в ладони золотой крест с тремя горизонтальными линиями и улыбается, откуда-то точно зная, что у её малыша будет улыбка сердечком.       К середине второй недели повторяющихся выматывающих сновидений Сокджин истощён настолько, что новый начальник (и бывший любовник) отправляет его домой в приказном порядке.       Когда оказывается, что в его подъезде нет света, а значит лифт не работает, он мученически пару раз прикладывается головой о стену рядом с механическими дверями и, спотыкаясь, взбирается на свой пятый этаж пешком. До заветной лестничной площадки остаётся один пролёт, Сокджин уже практически висит на перилах. И останавливается окончательно: на ступеньках сидит Хосок.       Несколько секунд (или минут) уставший мозг Сокджина перебирает варианты: спустить гостя с лестницы, наорать, поплакать, взмолиться о пощаде или послать. Потому что истерзанному одиннадцатидневной бессонницей сознанию уже откровенно поебать.       Он собирает остатки сил и добирается до своей двери, убедив себя не пинать незваного гостя. Потом сомнамбулически медленно роется в портфеле в попытках отыскать ключи. И не удивляется, когда те выпадают из руки и отскакивают к ногам поднявшегося Хосока.       Сокджин сползает на пол по стене.       — Чего. Ты. Хочешь? — по словам выдаёт-таки он.       Хосок поднимает ключи, звенит ими, открывая дверь, и затаскивает полубессознательного Сокджина внутрь. Сориентировавшись, сгружает хозяина квартиры на кровать и даже снимает с его ног ботинки. Затем садится рядом. И молчит.       — Знаешь, я понял фишку, — Сокджин прерывает затянувшееся молчание, вдруг разозлившись. — Один из нас должен умереть, следуя той клятве. Если, конечно, ты не накормил меня волшебными грибами и не заколдовал. Похрен. Но вроде как если ты пырнёшь меня сейчас, это не сойдёт тебе с рук. И Юнги точно что-то заподозрит, потому что я тебя заподозрил сразу, потому что ты, блядь, подозрительный тип.       Ему требуется полминутки, чтобы отдышаться после этой тирады и заново поймать ход своей же мысли. Он неудачно тыкает пальцем в плечо Хосока, и это, блин, больно. И несправедливо.       Хосок ловит его руку и укладывает обратно на живот Сокджину, накрыв своей ладонью.       — Я хотел, чтобы ты тоже помнил. С чего всё началось. Не знаю, почему, но я никогда, не разу, не забывал.       — Отлично! Теперь я в деле. Что дальше? Пойдём на новый виток?       — Я… — Хосок встречается с ним взглядом, и у Сокджина перехватывает дыхание, когда он замечает в чужих карих глазах крошечные голубые искры. — Ты, то есть она, дала мне жизнь в обмен на свою. Я хотел бы на этом остановиться.       Ком встаёт в горле Сокджина, когда Хосок закатывает рукав своей худи, снимает с левого запястья широкий браслет — а под ним обнаруживается след от ожога. Остаётся третья метка. Сокджин ждёт, что это будет шрам на животе Хосока (хотя не он в том, третьем сне не пережил роды) или татуировка, но тот просто выуживает из кармана потемневший будто бы от времени золотой крест с тремя перекладинами. Крест иерофанта, символ воскрешения.       — Как?.. — еле справляется с голосом Сокджин. Это невозможно, чтобы все эти сны действительно были реальностью.       — Одной из, — подтверждает его мысль Хосок. — Неважно. Я нашёл хозяина этой вещицы. Того, кто в этом мире и времени воплощён иерофантом. Кстати ты его тоже знаешь. И это не Юнги.       — Брысь из моей головы, — раздражается Сокджин, когда собеседник отвечает на каждый не озвученный им вопрос.       — Хорошо, — хмыкает Хосок, и его ухмылка впервые не бесит Сокджина до самого нутра. — Выспись, а я договорюсь о цене. Надеюсь, ты не против ритуального секса?       Веки Сокджина наконец тяжело опускаются. Он не смог бы ни ответить толком, ни сопротивляться, даже если бы Хосок решил устроить ритуальный секс с ним в главной роли прямо сейчас.       Последнее, что он чувствует, — это тёплое прикосновение к своей ладони и отдалённое «прости меня».       — И ты, — одной мыслью отзывается Сокджин. — Никто не виноват.       Он засыпает со странной лёгкостью в теле и душе — кажется, впервые за несколько жизней. И наконец-то без сновидений.