Глава 21.
8 апреля 2026 г., 19:28
31 декабря
1974 год.
***
Площадь Гриммо, 12.
Атрия рухнула на пол, едва успев ухватиться за край кровати. В голове гудело, перед глазами плавали тёмные пятна. Дрожащими пальцами она резко сдёрнула мантию с левого предплечья. Там, чёрным клеймом на бледной коже, пылал знак Пожирателя смерти — переплетённые змея и череп. Кожа вокруг татуировки пульсировала, будто обожжённая. Холодный ужас пронзил Атрию насквозь. Она вскочила, метнулась к двери и, не разбирая дороги, выбежала из комнаты. В гостиной царил праздничный шум — канун Нового года, дом полон гостей. Но для Атрии всё словно застыло: она видела только семью у камина. Вальбурга с холодной грацией поправляла перчатку, Орион рассеянно листал газету, Сириус и Регулус о чём‑то перешёптывались. Амулет на шее внезапно обжёг кожу. Атрия машинально спрятала его под мантию и с трудом выпрямилась. Ноги подкашивались, но она шагнула вперёд. — Слава богу, ты очнулась! Прошёл целый час! — Сириус вскочил, не дожидаясь разрешения матери, и крепко обнял её. Атрия замерла. Его слова ударили, как молния. Час? Она провела в 1943 году недели, месяцы — а здесь прошёл лишь час? Она медленно подняла взгляд: сначала на Регулуса. Тот смотрел с тревогой, но без тени подозрения. Потом — на отца. Орион нахмурился, но промолчал. Наконец — на мать. Вальбурга уже стояла в дверях, её лицо было маской ледяного презрения. — Приведи себя в порядок, — бросила она, не оборачиваясь. — Ты позоришь семью. — Да, мама, — прошептала Атрия, чувствуя, как амулет снова теплеет. Орион кивнул жене и последовал за ней, на ходу пробормотав: — Вальбурга права. Это недопустимо. Сириус отпустил её, но не отошёл. — Что случилось? Ты исчезла прямо посреди трансгрессии! Я думал, не смогу найти тебя. Регулус молча наблюдал за ней. В его взгляде читалась лишь забота — никакой настороженности, никакого намёка на то, что он догадывается о её тайне. — Ты вся дрожишь, — сказал он тихо. — Может, тебе лучше прилечь? — Нет, — Атрия покачала головой. — Я в порядке. Просто нужно умыться. Сириус переводил взгляд с одного на другого, явно чувствуя, что пропустил что‑то важное. — Ребята, вы о чём? — его голос прозвучал слишком громко. Атрия глубоко вдохнула, пытаясь собраться. Гости смеялись в соседней комнате, часы отсчитывали секунды до Нового года. А она стояла между братьями, зная: ложь, которую она построила, вот‑вот рухнет. — Мне нужно в ванную, — прошептала она, отстраняясь. — Сейчас. Не дожидаясь ответа, она развернулась и почти выбежала из гостиной. За спиной слышался шёпот Сириуса: — Что с ней? Она будто… не отсюда. Регулус ответил спокойно, без тени догадливости: — Просто перенервничала. Новый год, гости… непонятная трансгрессия. Всё это давит.***
Атрия прислонилась к стене в коридоре, закрыв глаза. Амулет под мантией тихо пульсировал, напоминая: время уходит. До того момента, когда правда вырвется наружу, осталось не так много. Она попыталась выровнять дыхание. В ушах всё ещё стоял гул, а перед внутренним взором мелькали обрывки воспоминаний: тёмная комната в поместье Грин‑де‑Вальда, холодный взгляд Тома Реддла, мерцание амулета в Тайной комнате. «Это не сон. Всё было на самом деле». Осторожно, чтобы не привлечь внимания, она снова приподняла рукав. Знак Пожирателя смерти не исчез. Он словно врос в кожу, став частью её судьбы. Воспоминания с октября заставили Атрию передёрнуться. С трудом оторвавшись от стены, Атрия направилась в ванную. Каждый шаг требовал усилий, будто невидимая тяжесть тянула её вниз. Она толкнула дверь, вошла и наконец позволила себе взглянуть в зеркало. Бледное лицо, расширенные зрачки, волосы, спутанные после падения. Она провела ладонью по лбу — кожа была горячей. «Холодная вода. Нужно прийти в себя». Она включила кран, подставила ладони под струю, плеснула в лицо. Холод немного прояснил мысли. Дрожащими пальцами попыталась завязать волосы в хвост, но руки не слушались. Пряди падали на лицо, липкие от пота. В отражении она заметила, как амулет под мантией слабо светится. Она накрыла его ладонью. — Тише, — прошептала она, будто обращаясь к живому существу. — Не сейчас. За дверью послышались шаги. Атрия резко обернулась. В проёме появился Регулус. — Ты в порядке? — тихо спросил он, не переступая порог. — Я принёс тебе платок. Мама… она ждёт, что ты вернёшься к гостям. Он протянул вышитый герб Блэков. Атрия кивнула, взяла платок, вытерла лицо. — Спасибо, — голос звучал глухо. — Я сейчас. Регулус не уходил. Он смотрел на неё, и в его взгляде читалось что‑то большее, чем просто беспокойство. Но он не задавал вопросов. Не настаивал. — Если тебе нужно время… — начал он. — Нет, — она перебила его, натягивая на лицо привычную маску спокойствия. — Всё в порядке. Я просто… перенервничала. Он кивнул, но в глазах осталась тень сомнения. — Хорошо. Тогда жду тебя в гостиной. — сказал он. — Атрия… если тебе нужно поговорить… — Я знаю, — быстро ответила она. — Спасибо. Он наконец вышел, тихо прикрыв дверь. Атрия снова взглянула в зеркало. Теперь её отражение казалось чужим. Девушка с бледным лицом, с татуировкой Пожирателя на руке, с амулетом, который пульсировал под одеждой. Девушка, которая провела месяцы в прошлом, а вернулась всего через час. Она поправила платье, скрывая знак. Заправила выбившуюся прядь. Глубоко вдохнула. «Один шаг. Ещё один. И ещё. Пока не дойду до гостиной. Пока не встречу взгляд матери. Пока не сделаю вид, что всё нормально». Она открыла дверь. В коридоре пахло мандаринами и праздничными пирогами. Где‑то смеялись гости. Атрия сидела за праздничным столом, словно кукла, поставленная на нужное место. Серебряные приборы блестели в свете свечей, перед ней стояла тарелка с нетронутым ужином, а вокруг звучали смех и разговоры гостей. Но всё это доносилось будто сквозь толщу воды — отдалённо, неразборчиво. Её пальцы непроизвольно сжимали ткань платья на коленях. Каждое движение требовало усилий, каждое слово, которое она заставляла себя произносить, звучало фальшиво. «Почему я не могу взять себя в руки?» Ещё в ноябре 1974, она умела держать эмоции под замком. Холодная, собранная, расчётливая — такой её знали в кругу Пожирателей. Но теперь чувства накатывали волнами: страх, гнев, тоска, а временами — невыносимая, щемящая нежность при мысли о её Томе. О Томе из 1943 года. О юноше, который смотрел на неё с живым интересом, смеялся её остротам, делился мыслями о древней магии. Сейчас он — Волан‑де‑Морт. Чужой. Страшный. И всё же где‑то в глубине его существа остался тот самый Том. Её родной Том. Или ей только хочется верить? Амулет под платьем едва ощутимо пульсировал, будто вторя её сердцебиению. Она мысленно приказала ему затихнуть. Не сейчас. Не здесь. — Атрия, ты почти не ешь, — голос матери прорвался сквозь пелену её мыслей. Вальбурга смотрела на неё с холодным неодобрением. За столом сидели Орион, Сириус, Регулус и несколько дальних родственников. Все ждали её ответа. — Просто не голодна, — она заставила себя улыбнуться. — Слишком много впечатлений перед Новым годом. Сириус бросил на неё быстрый взгляд. Он что‑то подозревал — это читалось в его прищуре, в том, как он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к её тону. — Может, тебе выйти на воздух? — предложил Регулус тихо, не глядя на мать. Атрия кивнула, не доверяя своему голосу. Поднялась, стараясь не шататься, и направилась к балконной двери. На улице было морозно. Ночной воздух ударил в лицо, заставив её вздрогнуть. Она оперлась на перила, глубоко вдохнула. Перед глазами снова возник образ Тома — её Тома. Его улыбка. Его глаза, когда он понял, что она его обманула. Гнев. Боль. Презрение. «Я должна была поступить иначе. Но как?» Она закрыла глаза. В памяти вспыхнули обрывки ритуала: дым, мерцающие огни в амулете на её шее, голос Гриндевальда — «Ты — ключ к моей победе». А потом — тайная комната, амулет вечности, холод тёмного зеркала, затягивающего её обратно. Теперь она здесь. В 1974 году. С клеймом Пожирательницы на руке. С любовью, которую не может ни признать, ни отпустить. — Ты уверена, что просто устала? — голос Сириуса раздался за спиной. Она не обернулась. — А как я ещё могу себя чувствовать? — ответила она тихо. — Всё меняется. Он подошёл ближе, встал рядом. — Я не знаю, что с тобой происходит. Но я вижу, что ты не в себе. В его голосе не было упрёка — только тревога. — Это… сложно объяснить, — она сжала перила. — Я не могу пока. — Но сможешь? — он посмотрел на неё. — Когда‑нибудь? Она медленно кивнула. — Да. Когда‑нибудь. Но в этот момент она не знала, будет ли у неё такая возможность. Потому что где‑то там, в тени, Волан‑де‑Морт уже готовил следующий шаг. И Атрия чувствовала: её время на исходе. Сириус помолчал, словно взвешивая слова. Ветер играл его тёмными волосами, а в глазах читалась упрямая решимость — та самая, за которую Атрия когда‑то восхищалась им. — Ты ведь знаешь, что я не стану тебя осуждать, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Что бы ни случилось. Атрия сжала перила до побелевших пальцев. Как объяснить ему, что дело не в его осуждении? Что она сама не может смотреть на себя без отвращения? — Это не вопрос осуждения, Сириус, — её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Это вопрос выживания. — Выживания? — он шагнул ближе, вглядываясь в её лицо. — Ты говоришь так, будто находишься в осаждённой крепости. Но мы — твоя семья. Мы можем помочь. Она горько усмехнулась: — Семья? Ты сам знаешь, какая у нас семья. Вальбурга не простит мне слабости. А ты… — она запнулась, но продолжила: — Ты уже разочаровался во мне. Я вижу это в твоих глазах. Сириус резко выдохнул: — Да, я разочарован. Но не потому, что ты — Пожирательница. А потому, что ты закрываешься от нас. От меня, от Регулуса. Будто мы не заслуживаем знать правду. Я пытался наладить с тобой отношения в последний месяц. Атрия отвернулась, глядя в тёмную бездну сада. Для неё прошли месяцы мучительных размышлений, предательств и попыток выжить. Для него — всего час. Как он может понять? — Есть вещи, которые нельзя рассказать, — прошептала она. — Не потому, что вы не заслуживаете, а потому, что это убьёт вас. — Тогда позволь нам решить, что нас убьёт, а что нет, — его голос звучал твёрдо, почти сердито. — Мы не беспомощные дети, Атрия. Тишина повисла между ними, наполненная невысказанными словами и старыми обидами. Где‑то в доме часы пробили полночь — Новый год наступил. Но для них время словно остановилось. Наконец Атрия тихо произнесла: — Прости. Я не могу. Не сейчас. Она почувствовала, как Сириус напрягся рядом, как будто хотел сказать что‑то ещё — резкое, обидное, окончательное. Но вместо этого он просто кивнул: — Хорошо. Но знай: когда ты будешь готова, мы будем здесь. Он развернулся и направился к двери, оставив её одну на морозном балконе. Атрия закрыла глаза, вдыхая ледяной воздух. Она знала: этот разговор — ещё одна трещина в их отношениях. Ещё один шаг к одиночеству, которого она так боялась. Воздух на балконе был пронизан зимним холодом, но Атрия почти его не чувствовала. Её ладони, сжатые в кулаки, саднили оттого, что ногти болезненно впивались в кожу — единственный способ заземлиться, когда внутри всё шло ходуном. Любовь к Тому Реддлу, которая когда-то казалась ей самой светлой и одновременно губительной истиной, теперь превратилась в тяжёлую, удушающую петлю. Она любила того юношу из 1943 года, чьи глаза горели одержимостью и жаждой власти, но чьи пальцы могли быть пугающе нежными. Но сейчас… сейчас существовал лишь Волан-де-Морт. Это было другое существо — бездушная, ледяная бездна, в которой тонули любые чувства. И этот монстр был связан с ней через Метку. «Он здесь. Он везде. Он может позвать меня в любую секунду, и я не смогу отказать», — эта мысль заставляла её дрожать. Она боялась его. Боялась той власти, которую он имел над её телом, над её разумом, над каждым её вздохом. Атрия с усилием разжала руки и поправила рукав мантии. Стыд жёг её изнутри — стыд за то, что в прошлом она подчинила его Империусом, стыд за свою слабость перед ним сейчас. Она была игрушкой, которую передавали из рук в руки: от Вальбурги к Тому, от Тома к Гриндевальду. Она сделала глубокий вдох и вернулась в тепло гостиной. Здесь, среди ароматов дорогих духов, сливочного пива и праздничных заклинаний, она чувствовала себя чужой, как пришелец из другого века. Вальбурга, окруженная свитой из знатных чистокровных семей, блистала — холодная, властная, безупречная. Она не смотрела на дочь, но Атрия кожей чувствовала этот надзор: мать ждала, что «дефект» в поведении Атрии будет исправлен. Атрия опустилась на мягкий диван в углу, пытаясь стать невидимой. Она сложила руки на коленях, но пальцы продолжали нервно подрагивать. Рядом прогнулись подушки, и на диван, тяжело выдохнув, опустился Сириус. Он выглядел уставшим от светских бесед, в его глазах, обычно озорных, сейчас затаилась глубокая обеспокоенность. Он не сразу заговорил, просто сидел рядом, создавая невидимый барьер между Атрией и остальным миром. — Ты выглядишь так, будто встретила дементора, а не праздновала Новый год, — тихо сказал он. Его голос был лишён привычной насмешки. Сириус протянул руку и на секунду накрыл ладонью её сжатые в кулаки пальцы. Атрия вздрогнула от неожиданного тепла. — Здесь слишком душно, — ответила она, не поднимая на него взгляда. — И слишком много… лиц. — Я могу увести тебя отсюда, — предложил он, глядя на неё с той прямотой, которая всегда была свойственна только ему. — Мы могли бы уйти наверх, в библиотеку. Там хотя бы не нужно притворяться, что тебе есть дело до того, какую партию в министерстве поддерживает мистер Розье. Атрия посмотрела на брата. В его лице она видела ту искренность, которой так не хватало в её собственном существовании. Сириус был единственным, кто не пытался использовать её как инструмент. Но именно это делало её положение ещё более невыносимым. Как она могла принять его защиту, когда на её руке горело клеймо того, кто мечтал уничтожить всё, во что верил Сириус? — Не стоит, Сириус, — она выдавила слабую улыбку, которая тут же погасла. — Мать заметит. А ты знаешь, что бывает, когда она начинает «замечать». — Плевать на неё, — отрезал Сириус, но его рука не дрогнула, он продолжал удерживать её пальцы, пытаясь успокоить их дрожь. — Ты ведешь себя так, будто ждешь, что в любую минуту случится катастрофа. Атрия, посмотри на меня. Ты дома. В безопасности. Атрия горько усмехнулась. «В безопасности». Если бы он знал, что безопасность — это последнее, что она может себе позволить. Она чувствовала, как Метка снова отозвалась едва ощутимым покалыванием, словно насмехаясь над словами брата. Она осторожно высвободила руку, боясь, что он почувствует, насколько ледяной была её кожа. — Иногда дом — это самое опасное место, Сириус. Особенно когда ты сам себе не принадлежишь. Сириус молчал, но этот его молчаливый взгляд — прямой, пронзительный, почти взрослый, — пугал Атрию сильнее, чем крики матери. Он видел её насквозь. Он видел, как она смотрит на привычные вещи, словно пытаясь вспомнить, как ими пользоваться. Как она вздрагивает от каждого громкого звука, словно ожидая заклинания в спину. Она была для него чужой, «подмененной», и это осознание медленно просачивалось в его разум. Атрия же чувствовала себя так, будто её заперли в музее её собственной жизни. Всё было прежним: шелк диванов, запах воска и духов, надменный профиль Вальбурги, — но для Атрии это превратилось в декорации из другой, почти забытой реальности. Она прожила в 1943-м полгода. Полгода жизни, наполненной не светскими сплетнями, а запахом озона, сыростью подземелий, шипением змеиного языка и — что самое страшное — близостью с человеком, который станет самым страшным кошмаром этого столетия. «Я играла им. Я посмела управлять его чувствами, которых даже нет.» Кровь отлила от лица, когда перед глазами всплыло лицо Тома. Два часа назад… или полгода назад? Для неё — всего лишь миг. Она помнила, как её рука легла на его щеку, как он смотрел на неё — с тем самым пугающим, почти животным любопытством, свойственным хищнику. Она помнила свою дерзость, свой безумный Империус. Тогда, в том коридоре в тайной комнате, она чувствовала себя богиней, а он был просто её «марионеткой». Сейчас, сидя здесь, в окружении мирно пьющих вино гостей, она понимала весь масштаб своего самоубийства. Тот Том — молодой, амбициозный, еще не ставший Темным Лордом — был чудовищем в зародыше. И она, Атрия Блэк, единственная в этом зале знала, что скрывается за его красивыми чертами. «Если он вспомнит… если он поймет, что я сделала…» Её пальцы снова судорожно сжались, впиваясь в ткань обивки. Если нынешний Волан-де-Морт узнает, что когда-то — в его прошлом, которое для него стало настоящим ужасом, — какая-то девчонка из Блэков посмела подчинить его своей воле, он не убьет её. Он заставит её жалеть о том, что она родилась. Он будет медленно, с наслаждением стирать её разум, пока от Атрии не останется лишь пустая оболочка. — Ты боишься его, — вдруг прошептал Сириус. Атрия вздрогнула, едва не выдав себя вскриком. Она резко повернула голову к брату. Его глаза были прищурены. — О ком ты? — голос сорвался, прозвучав неестественно тонко. — О нем. О том, чье имя мы не произносим, — Сириус подался вперед, понизив голос до шепота, от которого у Атрии по спине побежали мурашки. — Я вижу, как ты смотришь на свою руку, Атрия. Я вижу, как ты вздрагиваешь, когда кто-то из гостей говорит о «переменах в магическом мире». Ты что-то знаешь. Ты видела его, не так ли? Атрия смотрела на него, и в её сознании столкнулись две реальности. Она не могла сказать ему правду. Никто бы не поверил. А если бы поверили, её бы либо закрыли в Мунго, либо она стала бы главной мишенью для обоих — и для министерства, и для Тома. Возможно и для Гриндевальда. — Я ничего не знаю, Сириус, — ответила она, и эта ложь отозвалась во рту вкусом металла. — Просто… просто я устала от себя. Она отвела взгляд, чувствуя, как где-то в глубине души, там, где всё еще пульсировал амулет, зарождается новый приступ паники. Время неумолимо шло вперед, но она была застрявшей между двумя эпохами, и обе они требовали её крови. Дверь спальни с глухим, почти молящим щелчком захлопнулась, отрезая Атрию от гулкого, наполненного притворством дома. Она прислонилась к дереву, сползая по нему вниз, пока не оказалась на холодном полу. В ушах всё ещё звенел фальшивый смех гостей и ледяной, выверенный тон Вальбурги, отдававший приказами даже в прощаниях. Здесь, в полумраке комнаты, пахнущей её духами и старым пергаментом, время, казалось, замедлилось, но тревога никуда не делась. Она была похожа на яд, медленно растекающийся по венам. Атрия дрожащими пальцами расстегнула верхние пуговицы платье сзади. Амулет на шее, который так яростно пульсировал весь вечер, теперь казался тяжелым куском свинца. Она достала его из-под одежды, глядя, как в его гранях отражаются редкие всполохи света из камина. Это была её связь с тем адом, который она создала собственными руками. «Что будет завтра?» — этот вопрос пульсировал в висках громче, чем удары сердца. Завтра — это новый 1975 год, который не принесет ничего, кроме новых опасностей. Она представила, как просыпается, спускается к завтраку, садится за стол напротив матери, которая будет смотреть на неё как на инвестицию, требующую доработки. А если… если Метка на руке вдруг начнет жечь по-настоящему? Если Том решит, что пришло время призвать свою «верную» слугу? Атрия сжала зубы, сдерживая всхлип. Она вспомнила, как смотрела в глаза тому, юному Тому, и как легко, с каким садистским наслаждением она произнесла «Imperio». Сейчас это казалось безумием. Она нарушила законы времени, она коснулась того, что было неприкосновенным, и теперь само мироздание требовало с неё расплату. Она поднялась, пошатываясь, и подошла к письменному столу. На нем лежало зеркало — обычное, домашнее, в серебряной оправе. Атрия посмотрела на себя. В глубине её собственных глаз ей на мгновение почудилось что-то змеиное, что-то от него. Она испуганно отшатнулась. — Я не принадлежу ему, — прошептала она в пустоту, но слова прозвучали неубедительно. — Я не его игрушка. Но чья она? Вальбурги? Гриндевальда? Или она сама загнала себя в клетку, из которой нет выхода? Она опустилась в кресло, подтянув колени к груди. За окном падал снег, укрывая поместье Блэков белым саваном, таким же холодным и безжизненным, как её душа в этот момент. Атрия чувствовала, что завтрашний день принесет весть, которую она не готова услышать. Может быть, вызов от Волан-де-Морта. Может быть, подозрения матери, которая видела её состояние и наверняка уже строила планы, как «исправить» дочь. Она была одна в своей комнате, но чувствовала затылком чей-то пристальный, невидимый взгляд. Том всегда знал, где она. Он всегда знал, что она чувствует. Даже если он был «там», в другом времени или в другом воплощении, он был частью её сознания. Атрия закрыла глаза, пытаясь отогнать видения Тайной комнаты. Она должна была принять решение. Должна была понять: будет ли она бороться за свою свободу, даже если для этого придется уничтожить саму себя, или она позволит течению событий окончательно стереть личность Атрии Блэк, превратив её в пешку в игре двух великих темных магов? Тишина в комнате стала невыносимой. Атрия знала: сегодня она не уснет. А если уснет — увидит его. И этот сон станет для неё худшим из наказаний.***
Утро 1-го января в особняке на площади Гриммо встретило её тишиной, от которой ныли виски. Атрия чувствовала себя так, словно всю ночь её терзали не кошмары, а сама реальность. Сон — эти короткие, рваные два часа — не принёс отдыха, лишь добавил горечи: во сне она снова стояла перед Зеркалом Еиналеж, но вместо своего отражения видела глаза Тома — холодные, как лёд, и пустые, как сама смерть. Она подошла к гардеробу. Чёрное платье с тугим корсетом стало её защитным панцирем. Ткань, плотная и холодная, больно впивалась в рёбра, но именно эта физическая боль помогала ей сохранять вертикальное положение. Она затянула шнуровку до предела, желая, чтобы корсет сжал её тело так же сильно, как страх сжимал её нутро. Теперь она выглядела как безупречная дочь Блэков: холодная, закрытая, идеальная. Выйдя из спальни, она остановилась в пустом коридоре. Дом казался огромным и чужим. Каждый шаг по скрипучим половицам отдавался в голове набатом. Она спускалась по лестнице, держась за перила, и каждый шаг давался с трудом — ноги казались ватными, а сознание — затуманенным остатками сна. Голоса из столовой просачивались сквозь массивные двери, как ядовитый пар. — …девочка стала совсем неуправляемой, Орион, — голос Вальбурги, резкий и властный, прорезал тишину. — Вчерашний вечер был фарсом. Её взгляд, её ответы… она словно не здесь. — Она просто устала, Вальбурга, — голос отца звучал примирительно, но в нём не было теплоты. — Дай ей время. Атрия замерла перед дверью, вцепившись в ткань платья на бедре. «Дай ей время». Если бы они знали, что времени больше нет. Что каждый миг в этом доме — это одолжение, сделанное судьбой, которая уже начала расплетаться. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как корсет ограничивает её лёгкие, заставляя дышать мелко и осторожно. Ей нужно было войти. Нужно было поднять голову. Нужно было стать той самой «Атрией», которую они знали, чтобы никто не заподозрил, какая буря рушит её изнутри. Она толкнула дверь. Зал был залит холодным зимним светом, пробивавшимся через высокие окна. На столе дымился чай, звенел фарфор. Вальбурга сидела во главе стола, идеальная до последней складки мантии. Сириус что-то сердито жевал, не глядя на мать, а Регулус задумчиво вертел в руках серебряную ложечку. Когда Атрия вошла, за столом повисла та самая «Блэковская» тишина — тяжёлая, давящая, заставляющая чувствовать себя под микроскопом. — Доброе утро, — её голос прозвучал суше, чем она планировала. Она прошла к своему месту, стараясь не смотреть на мать. Но стоило ей сесть, как она почувствовала пронзительный взгляд Вальбурги. — Ты опоздала, Атрия, — заметила мать, даже не обернувшись. — Твоё лицо бледно, а глаза выдают отсутствие дисциплины. Надеюсь, твой сегодняшний день будет продуктивнее, чем вчерашний. Нам предстоит обсудить твою роль в ближайших собраниях Пожирателей. Атрия почувствовала, как внутри всё сжалось от ужаса. Собрания. Она не хотела туда идти. Она не хотела видеть его там, среди этих людей, которые не понимают, с каким дьяволом они связались. — Я… я плохо спала, — выдавила она, беря в руки фарфоровую чашку. Рука предательски дрогнула, и чай в чашке пошёл мелкой рябью. Сириус быстро взглянул на неё, и в его глазах блеснуло сочувствие, смешанное с тревогой. Он явно видел, что она едва держится. — Оставь её, мам, — буркнул он, не поднимая головы. — Пусть хоть раз за утро её не допрашивают как преступницу. Вальбурга медленно отложила нож и вилку. Звук металла о фарфор прозвучал в тишине столовой как выстрел. — Преступницу? — переспросила она, и в её голосе зазвучала сталь. — Атрия ведёт себя так, будто ей есть что скрывать. Не так ли, дорогая? Атрия встретилась с матерью взглядом. В этот момент она почувствовала, как под корсетом, прямо над сердцем, запульсировал амулет. Он словно насмехался над её попыткой притвориться нормальной. — Мне нечего скрывать, — сказала Атрия, глядя прямо в холодные глаза матери. — Но и говорить мне сегодня… особенно не о чем. В столовой воцарилась мертвая тишина. Это был вызов, первый за всё время её пребывания в этом доме. И Атрия почувствовала, как внутри неё — где-то глубоко, под слоями страха и стыда — просыпается что-то холодное и острое. Если она должна погибнуть, то пусть это будет её выбор, а не их сценарий. После завтрака, когда звон посуды и приглушенный смех гостей окончательно стихли, Вальбурга Блэк, словно хищник, выждавший подходящий момент, пригласила Атрию в свой кабинет. Атрия последовала за ней, чувствуя, как напрягается каждый мускул. Коридоры поместья, обычно её укрытия, теперь казались ей ловушкой, ведущей прямо в пасть. Кабинет Вальбурги был олицетворением власти и безжалостности. Тяжёлые портьеры, массивный стол из чёрного дерева, стены, украшенные портретами предков, чьи взгляды казались ледяными укорами. Атрия встала напротив стола, ожидая. — Садись, — приказала Вальбурга, не поднимая взгляда от лежащего перед ней свитка. Её голос был ровным, но в нём звучала сталь, обещающая не прощать ошибок. Атрия послушно опустилась на край стула, чувствуя, как тугой корсет давит на лёгкие, напоминая о хрупкости её тела. — Прошлый вечер, — начала Вальбурга, наконец подняв глаза. В её взгляде не было ни материнской заботы, ни даже злости — лишь холодный анализ. — Твоё поведение было… недопустимым. — Я плохо спала, мама. И… — Атрия запнулась, не зная, как прикрыть правду. — И немного переволновалась. — Переволновалась? — Вальбурга усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Из-за чего, Атрия? Из-за того, что Сириус устроил представление? Или потому, что ты не смогла поддержать разговор с Лукрецием Розье о последних событиях в Министерстве? Атрия молчала, сжимая в кулаках ткань платья. Её молчание говорило больше, чем любые слова. — Ты ведешь себя так, будто вернулась из другого мира, — продолжала Вальбурга, медленно обводя взглядом кабинет. — Твои мысли витают где-то далеко. Ты не сосредоточена. И это опасно. Она выпрямила свиток, разглаживая его на столе. Это были не просто пергаменты, а списки, имена, приказы. — Я вызвала тебя сюда, чтобы обсудить твою роль, — сказала Вальбурга, касаясь пальцами списка. — Метка Пожирателя Смерти обязывает. Ты не можешь позволить себе слабость. Особенно сейчас, когда твой… наставник… требует от нас полной отдачи. Атрия почувствовала, как кровь стынет в жилах. «Наставник». Это слово, произнесённое Вальбургой, звучало как приговор. Она знала, кого мать имеет в виду. Волан-де-Морта. И теперь, когда она вернулась из прошлого, когда она видела его молодым, сильным, жаждущим власти, это имя звучало для неё ещё более зловеще. — Мне… мне нужно время, мама, — прошептала Атрия, её голос дрожал. — Чтобы… прийти в себя. — Время? — Вальбурга подняла бровь. — Время — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Тем более, когда твоя голова забита пустыми мыслями. Ты должна служить. Ты должна быть сильной. Ты должна быть моей дочерью. Она провела пальцем по имени «Атрия Блэк» в списке. — У нас будет собрание Пожирателей через две недели. Ты будешь присутствовать. И я ожидаю, что ты будешь вести себя достойно. Никаких больше «мысленных блужданий». Никаких «переживаний». Только абсолютная преданность. Вальбурга взглянула на неё, и в её глазах мелькнула тень чего-то холодного и расчётливого. — Ты приняла Метку в 16 лет, Атрия. Это был твой выбор, хоть и под давлением. Теперь ты должна доказать, что этот выбор был не напрасен. Что ты достойна носить эту метку. Атрия почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Её выбор? Это было насилие. Но она не могла возразить. Любое возражение было бы воспринято как предательство. — Я… я поняла, — проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хорошо, — Вальбурга вернулась к свиткy. — Теперь иди. У тебя есть время, чтобы привести себя в порядок. И, Атрия… — она остановила дочь на пороге, — не забывай, кто ты. И кому ты обязана. Атрия вышла из кабинета, чувствуя себя опустошенной. Она была «Атрией Блэк», Пожирателем Смерти, дочерью своей матери. Но внутри неё, как тлеющий уголёк, горело воспоминание о другом времени, о другом Томе, и о той части себя, которую она потеряла навсегда. И теперь, когда её призывали на собрания Пожирателей, она знала, что впервые встретится с ним после возвращения. И этот страх был куда сильнее, чем стыд или боль от Метки.***
Рождественские каникулы, пролетев как один миг, оставили Атрию с легким послевкусием праздника. В морозном воздухе платформы станции, рядом с Сириусом и Регулусом, она нервно теребила край мантии. Волшебная палочка, привычно сжатая в руке, служила якорем в нахлынувшем смятении. Легкая дрожь пальцев выдавала внутреннее напряжение, хотя внешне девушка старалась держаться спокойно. Перед ними стояли родители, Вальбурга и Орион. Орион, как всегда, был собой, его суровое лицо не выражало эмоций, а взгляд, холодный и проницательный, скользил по детям с едва уловимой тяжестью. — Будьте Блэками, – коротко произнес он, обращаясь к наследникам. Вальбурга, согласно кивнув, тут же начала свою привычную лекцию. Ее строгий, властный голос нарушил морозную тишину: — Сириус, ты не должен осквернять нашу чистую кровь своими неподобающими поступками. Гриффиндорская бравада не красит дом Блэков. Сириус едва заметно скривился, но промолчал, лишь крепче сжал кулаки под мантией. Затем Вальбурга переключила внимание на Атрию и Регулуса. Тон ее голоса смягчился, но наставления остались прежними: — А вы, дети, будьте сдержаннее. Ведите себя так, как подобает настоящим Блэкам – в духе ваших кузин: Беллатрисы, Нарциссы и Андромеды. Атрия, привыкшая к подобным обращениям, коротко кивнула, стараясь скрыть облегчение от того, что на этот раз основная доля материнской строгости досталась Сириусу. Простившись с родителями, трое Блэков направились к вагонам «Хогвартс-Экспресса». Сириус, с едва скрываемой радостью, почти сразу отделился от них, спеша к своим друзьям: Джеймсу Поттеру, Ремусу Люпину и Питеру Петтигрю. Эта четверка, известная в школе как «Мародёры», училась на Гриффиндоре, в то время как Атрия и Регулус принадлежали к факультету Слизерин. Оставшись вдвоем, Атрия и Регулус направились к своему купе. Но их уже ждали. Едва Барти Крауч-младший завидев Атрию, он молниеносно бросился к ней и заключил в такие крепкие объятия, что девушка чуть не задохнулась. — Атрия! Наконец-то! – воскликнул он с неподдельной радостью. Эван и Пандора Розье не отставали: они тоже тепло приобняли Блэков, приветствуя их после долгой разлуки. В воздухе повисло ощущение возвращения в привычную, почти семейную атмосферу – ту, что царила среди слизеринцев, связанных общими традициями, воспитанием и негласными правилами их факультета. Атрия улыбнулась, наконец полностью расслабившись. Впереди ждала дорога в Хогвартс – а значит, новые интриги, уроки магии и те особенные моменты, которые делают школьную жизнь по-настоящему волшебной. Купе наполнилось оживлённым гулом. Друзья делились впечатлениями о каникулах, смех и шутки заполняли пространство. Барти, всё ещё обнимавший Атрию за плечи, восторженно рассказывал: — Ты не представляешь, Атрия, что случилось у нас дома! Отец привёз из Министерства такую древнюю книгу по тёмным ритуалам — там заклинания, о которых мы даже не слышали! Я успел скопировать пару страниц, покажу тебе… Атрия кивнула, но в душе её кольнуло неприятное чувство. Тёмные ритуалы… Раньше она бы загорелась от одного упоминания, ведь любопытство и жажда знаний всегда были ей свойственны. Но теперь, после того, что произошло в прошлом, эти слова звучали иначе. Воспоминания о Томе Реддле, о том, как она манипулировала им с помощью Империуса, терзали её изнутри. Пандора Розье, заметив её задумчивость, мягко коснулась руки подруги: — Атрия, ты какая-то бледная. Всё в порядке? — Да, просто… — она запнулась, подбирая слова. — Каникулы выдались утомительными. Регулус, молча наблюдавший за разговором, понимающе кивнул. Он всегда тонко чувствовал её настроение, хотя редко говорил об этом вслух. Эван Розье, развалившись на сиденье, лениво помешивал палочкой дымящуюся чашку чая, видимо, только что наколдовав его. — Ну, зато теперь всё по-старому: уроки, домашние задания, вечные споры с гриффиндорцами… Хотя, — он хитро подмигнул, — Сириус, кажется, опять что-то затевает. Видел, как он о чём-то шептался с Поттером перед отъездом? Барти фыркнул: — Эти Мародёры вечно ищут приключения на свои головы. Хорошо, что мы от них подальше. Атрия невольно улыбнулась. В глубине души она тоже была рада, что её путь лежит не с гриффиндорской бравадой, а с этими людьми — пусть они и разделяли взгляды её семьи. Но в груди всё равно теплилось странное чувство: будто она стоит на перепутье, и каждый шаг может изменить всё. Поезд плавно тронулся, застучали колёса, за окном поплыли размытые очертания платформы. Атрия прижалась лбом к холодному стеклу. В голове крутились обрывки воспоминаний: Том, Тайная комната, сбой в ритуале… И его взгляд — тогда, в тот последний момент, когда она поняла, что больше не может его контролировать. «Что теперь будет?» — подумала она, чувствуя, как Тёмная метка едва ощутимо покалывает под мантией. Волан-де-Морт мог вызвать её в любой момент. А она всё ещё не знала, как жить дальше — с любовью к человеку, который станет её врагом, и с грузом вины за то, что сделала. — Атрия? — голос Регулуса вырвал её из раздумий. — Ты точно в порядке? Она резко выпрямилась, заставила себя улыбнуться и повернулась к друзьям: — Всё хорошо. Просто задумалась. Давайте лучше расскажите, что у вас нового? Купе снова наполнилось голосами, смехом и беззаботными разговорами. Но где-то глубоко внутри Атрия знала: эта поездка в Хогвартс будет совсем не такой, как прежде. Впереди её ждали не только уроки магии, но и тяжёлые решения, которые придётся принять. Атрия глубоко вдохнула, чувствуя, как холодный воздух вагона, смешанный с ароматом чая и дорогих благовоний, которыми пользовались её друзья, на мгновение возвращает её в реальность. Она должна быть осторожнее. Любая трещина в её спокойствии могла стать фатальной, особенно когда рядом были такие проницательные люди, как Регулус. — Да, — ответила она на вопрос Пандоры о новом семестре, стараясь придать голосу уверенности. — Новый семестр обещает быть… насыщенным. Слизнорт уже намекал, что нам предстоит работа с более сложными зельями. Барти, услышав это, оживился и переключился на обсуждение планов по «улучшению» зелий в обход школьных правил. Его голос, всегда полный энтузиазма, казался Атрии неестественно громким на фоне её внутренних терзаний. Она слушала их, кивала в нужных местах и даже иногда смеялась, но внутри неё всё ещё звучало эхо того, другого времени — из 1943 года. Она прикоснулась к левому предплечью. Ткань мантии была плотной, но ей казалось, что она чувствует жжение Метки даже через кожу. Это было не просто клеймо — это был поводок, на котором Тёмный Лорд держал её волю. Или, по крайней мере, рассчитывал держать. «Он считает меня своей верной последовательницей, — думала Атрия, глядя на Эвана, который увлечённо спорил с Пандорой о какой-то теории защиты от тёмных искусств. — Если бы они знали… Если бы кто-то из них догадался, что я была той, кто заставил его — Того-Кого-Нельзя-Называть — преклонить колени перед чужой волей с помощью Запретного заклятия…» От этой мысли у неё похолодело внутри. Она была единственным человеком, видевшим его слабость, видевшим его истинное лицо до того, как он окончательно скрылся за маской монстра. Это знание было её самым опасным секретом. — Эй, Атрия, ты опять застыла? — Эван подтолкнул её плечом. — Ты чего такая? Неужели боишься Слизнорта? Атрия встретилась взглядом с Эваном, а затем перевела его на Регулуса. Тот всё ещё не сводил с неё своих внимательных глаз. Его молчание было тяжелее любых расспросов. Было ли это подозрение? Или он тоже чувствовал, что мир вокруг них начинает необратимо меняться, и что их семьи, их будущее и они сами оказываются на краю пропасти? — Просто задумалась о будущем, — тихо ответила Атрия, отведя взгляд к окну. — О том, что нас всех ждет после школы. В купе на мгновение повисла тишина. Беззаботность исчезла, сменившись тяжелым осознанием неизбежности. Даже Барти перестал жестикулировать. Они все были детьми из благородных семей, наследниками древних родов, но за этим фасадом каждый из них уже чувствовал приближение бури. — Нас ждет величие, Атрия, — наконец произнёс Барти, и в его голосе прозвучало странное, фанатичное спокойствие. — Если мы будем верны нашим идеалам. Атрия лишь слабо улыбнулась уголками губ. Она знала, какое «величие» их ждет. И этот путь, залитый кровью и тьмой, начинался прямо сейчас, с каждым оборотом колес Хогвартс-Экспресса, неумолимо приближавшего их к замку, ставшему теперь не домом, а полем битвы её собственной совести.***
Атрия лежала на кровати, в комнате, которая ещё несколько часов назад казалась ей родной, а теперь ощущалась чужой. Серые предрассветные лучи едва пробивались сквозь тяжёлые шторы, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Она не спала. Точнее, уснула лишь на считанные минуты, после чего её разбудил бесформенный ужас, засевший глубоко внутри. Казалось, она выплакала всё, что могла. Глаза опухли, веки горели, а в горле стоял ком, который никак не хотел проходить. Всю ночь её терзали обрывки воспоминаний: отчаянный взгляд юного Тома, прикосновение его холодных пальцев, шепот запретных заклинаний, и — самое болезненное — собственная дерзость, когда она, охваченная безумием власти, отдавала ему приказы. Теперь, когда всё закончилось, когда она вернулась в своё время, осталась лишь горечь и опустошение. Было стыдно. Больно. И страшно. Страшно от осознания того, что она сделала, и от того, что он теперь знает её, и, возможно, помнит её. Атрия медленно подняла руку и коснулась амулета на шее. Холодный камень, который ещё недавно казался источником неистовой силы, сейчас был просто кулоном. Но стоило ей прикоснуться к нему, как она почувствовала едва уловимое тепло, исходящее от него. Оно не было обжигающим, как когда она использовала его силу, а скорее успокаивающим, ласковым. Словно амулет, впитавший в себя столько энергии и эмоций, сам стал своего рода проводником, отвечающим на её состояние. Она прикрыла глаза, чувствуя, как это тепло разливается по груди, словно слабый лучик света в кромешней тьме. Это было не утешение в привычном понимании — никто не говорил ей ласковых слов, никто не обнимал. Это было скорее тихое, молчаливое присутствие, напоминание о том, что она не совсем одна. Что даже в этом хаосе, в этой боли, есть что-то, что ещё осталось с ней. Амулет словно шептал: «Ты прошла через это. Ты жива. Ты здесь». Она ощущала его вибрацию — лёгкую, почти незаметную, как биение сердца. Это было странное чувство, не похожее ни на что, что она испытывала раньше. Будто амулет, сам по себе являющийся хранилищем древней магии, начал откликаться на её собственную, сломленную, но ещё живую душу. Атрия не знала, сколько пролежала так, прислушиваясь к тихому пульсу камня. Но когда первый луч солнца пробился сквозь щель в шторах, она почувствовала, как в ней что-то изменилось. Боль не ушла, стыд не испарился, но появилось что-то новое. Ощущение хрупкой, но упрямой надежды. Этот амулет, который привёл её к боли и страху, теперь, казалось, предлагал ей путь к исцелению. Или, по крайней мере, к выживанию. Она ещё не знала, как, но чувствовала, что ей придётся найти в себе силы, чтобы двигаться дальше. Не для кого-то, не под чьим-то контролем, а для себя. Для той Атрии, которую ей ещё предстояло отыскать среди обломков её прошлого. В ванной комнате, залитой предрассветным холодным светом, Атрия смотрела на свое отражение в зеркале, словно на совершенно чужого человека. Лицо было бледным, под глазами залегли тени — следы бессонной ночи и бесконечного внутреннего монолога. Она подставила лицо под ледяную струю воды. Холод обжег кожу, проясняя мысли, но не принося долгожданного спокойствия. Пальцы, все еще подрагивающие, ловко уложили непослушные кудряшки, придавая им тот вид, который от неё ожидала школа и семья — аккуратный, безупречный, «блэковский». Надевая строгую слизеринскую мантию, Атрия чувствовала, как каждый жест — застегивание пуговиц, поправление галстука — превращается в ритуал надевания доспехов. Она посмотрела на свои руки: они выглядели тонкими, почти хрупкими, но она знала, какую силу они способны удерживать. Перед тем как выйти из ванной, она попыталась «надеть» привычную маску — ту самую холодную, отстраненную улыбку, которая служила ей щитом в обществе. Она растянула губы, пытаясь придать лицу выражение светского равнодушия, но, едва она отвела взгляд от зеркала, мышцы лица предательски расслабились, и улыбка сползла, оставив после себя лишь горькую линию рта. «Не получается», — с ужасом осознала она. — «Я больше не могу играть в этот спектакль так же легко, как раньше». Она тяжело вздохнула, чувствуя, как амулет под мантией — холодный и тяжелый — вновь отозвался на её состояние, словно давая ей молчаливый совет: «Не притворяйся. Будь в тени, но не будь фальшивой». Атрия расправила плечи, стараясь придать своему облику максимально возможную твердость. Ей не нужно было улыбаться, чтобы быть грозной. Ей не нужно было казаться счастливой, чтобы быть сильной. Она взяла палочку, чувствуя её привычную тяжесть в руке, и направилась к выходу из спальни. Впереди был коридор, а за ним — общая гостиная Слизерина, где её уже ждали вопросы, взгляды и та самая реальность, из которой она так отчаянно хотела сбежать. Каждый шаг по коридору давался ей с трудом. Она чувствовала себя канатоходцем над бездной: один неверный шаг, одна лишняя эмоция, одна фраза, выданная с оттенком «того» времени — и её тайная жизнь рухнет, погребая её под своими обломками. Атрия остановилась у тяжелой дубовой двери гостиной, на секунду закрыв глаза. Она больше не пыталась улыбаться. Она просто позволила себе быть такой, какой стала — осколком льда, который научился гореть изнутри. Она толкнула дверь. Гостиная встретила её гулом голосов и знакомым запахом сырости подземелий. «Начинается», — подумала она, делая первый шаг в сторону своих друзей. День Атрии в Хогвартсе начался с тяжелого чувства дежавю. Завтрак в Большом зале давил на неё: шум сотен голосов, звон приборов — всё это было таким оглушительно живым после полугода, проведенного в полумраке прошлого. Когда она проходила мимо гриффиндорского стола, её путь преградил Сириус. Он выскочил из-за стола. — Атрия! — он почти силой увлек её в пустующий коридор за статуей горгульи. Его голос был тихим, а в глазах — искренняя тревога, которая всегда трогала её до глубины души. — Ты выглядишь так, будто тебя всю ночь пытали «Круциатусом». Ты хоть ела? Атрия чуть расслабилась, позволяя себе на секунду опереться плечом о холодный камень стены. — Просто устала, Сири. Возвращение в реальность — процесс мучительный. Ты же знаешь, как это бывает. Сириус осторожно поправил ей воротник мантии, его жесты были почти неловкими, но очень теплыми. — Если кто-то из Слизерина… или кто-то из этих… — он замялся, имея в виду Пожирателей, — хоть как-то давит на тебя, скажи мне. Поняла? Я вытащу тебя оттуда. Атрия слабо улыбнулась — настоящей, мягкой улыбкой, которую она дарила только братьям. — Ты всегда готов к битве, Сириус. Это твое проклятие и твой дар. Но я справлюсь. Из-за поворота показались остальные Мародеры. Джеймс что-то шутил, а Римус шел чуть поодаль, внимательно изучая Атрию. Когда их взгляды встретились, Люпин на мгновение замер. В его глазах было то самое узнаваемое «неровное» отношение: смесь сдержанного восхищения и желания защитить. Атрию это раздражало — ей не нужен был защитник, она сама была опаснее всех них вместе взятых, — но где-то в глубине души это вызывало легкое чувство собственной значимости. — О, неужели мы видим маленькую Блэк вне её террариума? — Джеймс Поттер оскалился, в его голосе слышалось привычное ехидство. — Что, Сириус, пытаешься переманить сестру на светлую сторону? Боюсь, она слишком любит яд, чтобы пить молоко. Атрия перевела на Джеймса свой самый скучающий взгляд. — Поттер, твое остроумие сегодня такое же плоское, как твоя прическа после полетов. Может, займешься чем-то полезным, например, научишься не попадаться на глаза Филчу? Это куда сложнее, чем язвить в мою сторону. Питер хихикнул. Джеймс фыркнул. Римус сделал шаг вперед, его голос прозвучал мягко, почти вкрадчиво: — Атрия, ты выглядишь очень уставшей. Может, тебе стоит зайти в лазарет? Помфри знает пару отваров от нервного истощения. Атрия встретилась с ним взглядом, намеренно задерживая его чуть дольше, чем того требовали приличия. Она чувствовала, как в нем разгорается это глупое, чистое чувство, и ей было одновременно и противно, и любопытно наблюдать за тем, как быстро он теряет самообладание. — Люпин, твоя забота трогательна, но не стоит тратить время на мои нервы. Потрать его на свои оценки, они в этом семестре тебе пригодятся больше. Она развернулась, оставив их позади, и направилась в сторону кабинета зельеварения. Слизнорт ждал их у котлов. Когда Атрия подошла к своему столу, старый профессор на секунду задержал на ней взгляд. Он смотрел не на её мантию, а будто куда-то сквозь неё, вглубь её истории. — Мисс Блэк… — протянул он, помешивая дымящийся состав. — Сегодня вы особенно задумчивы. Знаете, в вас есть эта поразительная манера держать голову… и этот блеск в глазах, когда вы задаете вопросы. Вы так похожи на мою бывшую студентку. Она училась здесь в 40-х. Невероятно одаренная, очень… цельная натура. Вы напоминаете мне её в самые лучшие моменты. Атрия замерла, её рука, тянущаяся за ингредиентами, на секунду зависла в воздухе. Сердце пропустило удар. — Правда, профессор? — она заставила себя говорить ровно, хотя внутри всё сжалось от паники. — Наверное, это просто совпадение. Слизнорт добродушно рассмеялся, не замечая, как побелели её пальцы. — Возможно, возможно. Но память у меня на лица — как у гиппогрифа! Вы просто её копия. Атрия отвернулась к котлу, чувствуя, как внутри полыхает пожар. Она была здесь. Она была им известна. Слизнорт видел её, видел ту, что пришла из будущего, но принял её за кого-то другого, за ту, чью память он, возможно, стер или просто забыл. Она была призраком в собственной школе, и теперь её задача — не позволить никому заметить, что этот призрак обрел плоть и кровь.***
Утро в Большом зале было пропитано запахом поджаренных тостов, овсянки и гулом сотен голосов, но для Атрии этот звук превратился в назойливый, раздражающий фон. Она сидела за столом Слизерина, рассеянно ковыряя вилкой в своей тарелке, и чувствовала себя так, будто её вырвали из одной реальности и с силой втиснули в другую, где всё было «слишком». Слишком громко, слишком ярко, слишком… обычно. Её глаза, помимо воли, снова и снова скользили к тому самому месту, где в 1943-м обычно сидел Том. Там, где когда-то была его невидимая, но осязаемая тень, сейчас сидел какой-то старшекурсник, громко обсуждавший предстоящий матч по квиддичу. Атрия с силой сжала вилку так, что костяшки пальцев побелели. «Хватит. Его здесь нет. Это другое время. Это другая жизнь». Но эта мантра не работала. Дыра в груди, которую она сама себе вырезала, казалась огромной, черной воронкой, готовой поглотить всё остальное. Она помнила каждый изгиб его губ, каждую искру в глазах, когда он смотрел на неё — смесь собственничества и холодного, расчетливого интереса. Она помнила тепло его ладони на своём запястье и тот странный, почти гипнотический шепот на парселтанге, от которого у неё до сих пор бежали мурашки по коже. Она чувствовала себя предателем. Предателем самой себя, своего времени и той привязанности, которая, как бы она ни отрицала, была сильнее любого Империуса. Атрия подняла взгляд, чувствуя, как внутри нарастает почти физическая невыносимость этого завтрака. Каждое слово, долетавшее до неё, казалось пустым шумом. В её сознании, словно кадры испорченной пленки, вспыхивали моменты из 1943-го: сырой холод подземелий, запах старого пергамента, электрическое напряжение между ними, когда он, еще не Лорд, но уже монстр, прижимал её к стене, требуя ответов, на которые у неё не было права. Она чувствовала себя так, будто носит под мантией раскаленный уголь. Метка на предплечье — этот вечный, жгучий ошейник — вдруг отозвалась острой пульсацией. Атрия плотнее запахнула рукав, чувствуя, как невидимая нить, связывающая её с Томом, натянулась до предела. «Ты здесь, — шептала она про себя, глядя на пустующее место в её памяти, которое физически ныло от отсутствия его присутствия. — Ты здесь, но тебя нет. И это хуже всего». Атрия механически встала из-за стола, даже не допив чай. Ей нужно было движение. Ей нужно было сменить этот удушливо-яркий свет Большого зала на привычную прохладу подземелий. Уроки превратились в пытку. На истории магии, где профессор Бинс монотонно вещал о восстаниях гоблинов XVII века, Атрия старалась сосредоточиться, но каждая строчка в учебнике расплывалась перед глазами. — Мисс Блэк? Вы с нами? — голос Бинса прозвучал как шум из-под воды. Атрия резко вскинула голову. Весь класс — её сокурсники-слизеринцы — уставились на неё. Она почувствовала, как к горлу подступил ком, но тут же проглотила его. Её лицо осталось неподвижным, словно высеченным из камня. — Прошу прощения, профессор, — её голос был идеально ровным, лишенным дрожи. — Я обдумывала ваше утверждение о стратегии гоблинов. Смелое, но… спорное. Бинс, не ожидавший такой реакции, удовлетворенно хмыкнул и продолжил бубнить. Атрия отвела взгляд, сжимая перо так сильно, что оно хрустнуло в пальцах. На трансфигурации было еще сложнее. Минерва Макгонагалл требовала от них идеальной концентрации при работе с живой материей. Атрия должна была превратить чайник в черепаху, но стоило ей направить палочку на предмет, как перед глазами всплывала его ухмылка. «Сконцентрируйся, Атрия», — приказала она себе, чувствуя, как внутри закипает ярость на саму себя. — «Ты здесь. В 1974-м. Чайник — это чайник. Том Реддл — это… это ошибка, которую ты совершила в другом времени». Она произнесла заклинание. Чайник, издав странный скрежещущий звук, покрылся панцирем, но вместо лап у него выросли крошечные металлические ручки. Макгонагалл подошла к её парте, нахмурившись. — Небрежно, мисс Блэк. Ваша концентрация сегодня… отсутствует. Вы всегда были первой в классе по предмету, требующему предельной точности. Что случилось? — Просто много мыслей, профессор, — Атрия не стала извиняться. Она лишь аккуратно отставила в сторону неудачную работу. Когда прозвенел звонок, она вышла из кабинета быстрее всех, стараясь не слышать перешептываний за спиной. В библиотеке, спрятавшись в самом дальнем углу между стеллажами с книгами по темной магии, она наконец позволила себе выдохнуть. Она открыла учебник по продвинутому зельеварению, но вместо рецептов её взгляд то и дело возвращался к пустым полям страниц. Она вспомнила, как Том писал на полях её книг — короткие, острые замечания, иногда язвительные, иногда пугающе прозорливые. Она провела пальцем по пергаменту, надеясь, что буквы проявятся сами собой, но страница оставалась чистой. — Я схожу с ума, — шепотом сказала она пустоте. Амулет на груди откликнулся — тихим, почти укоризненным теплом. Он был единственным свидетелем её грехопадения, единственным, кто знал, что она не просто скучает по прошлому — она была им одержима. Атрия закрыла учебник, понимая, что сегодня она ничего не выучит. Она будет лишь сидеть здесь, среди пыльных фолиантов, и пытаться понять, как жить дальше, когда внутри тебя навсегда поселилось привидение самого опасного человека в истории.***
Атрия сидела на своем любимом месте, глубоко утонув в мягком бархатном кресле, вытянутом поближе к огню. Вокруг неё сгруппировалась их привычная компания. Барти с азартом что-то доказывал Эвану, размахивая свитком с эссе по Чарам, а Пандора, как обычно, увлеченно разглядывала какую-то редкую траву в маленьком флаконе, периодически вставляя колкие замечания в спор парней. Регулус сидел на подлокотнике её кресла, изредка поглядывая на неё — с той молчаливой, почти осязаемой заботой, которая не требовала слов. — Да говорю тебе, если сварить настойку на неделю раньше, эффект будет вдвое мощнее! — Барти почти вскочил, едва не опрокинув чернильницу. — Ты просто хочешь, чтобы твой котел взорвался, как в прошлый раз, — рассмеялась Пандора, и её смех, чистый и искренний, на мгновение разрезал тяжелую тишину, в которой Атрия тонула весь день. Атрия поймала этот звук, и вдруг — впервые за долгие недели — ледяной ком в груди немного оттаял. Она взглянула на своих друзей. Они были такими молодыми, такими поглощенными своими мелкими, земными проблемами, что на фоне их жизни её собственные терзания показались ей чем-то далеким и нереальным. — Эван, если ты добавишь туда еще и хвост крысы, — подала голос Атрия, и её голос прозвучал удивительно ровно, без прежней натянутости, — то единственный эффект, который ты получишь, будет стойкий запах тухлых яиц в радиусе трех этажей. Слизнорт тебя с потрохами съест. Компания затихла на секунду, а потом взорвалась хохотом. Эван картинно схватился за сердце. — Ты предала меня, Блэк! Мы же договаривались, что будем сообщниками в моем гениальном плане! — Мой гениальный план включает в себя сохранение моей репутации, а не наблюдение за тем, как тебя отчитывают перед всем классом, — парировала Атрия, щурясь и наклоняя голову вбок, чувствуя, как уголки её губ непроизвольно ползут вверх. Регулус слегка сжал её плечо, и в этом жесте было так много понимания. Она посмотрела на него, и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему. На следующие два часа гостиная Слизерина стала для неё крепостью, если так можно назвать. Она забыла про тяжесть Метки на предплечье, забыла про свою роль в этом тёмном мире. Она была просто Атрией — девушкой, которая спорила об ингредиентах, смеялась над глупыми шутками Барти и чувствовала тепло огня. Когда кто-то из старшекурсников начал накладывать заклинание, создающее в воздухе иллюзорные искры, танцующие под потолком, Атрия засмотрелась на них. — Смотрите, — тихо сказала она, и в её глазах впервые за много дней не было той пугающей глубины, в которой тонули люди. — Это почти как настоящее чудо. Барти, притихший рядом, посмотрел на неё и улыбнулся — той самой настоящей улыбкой, которую она видела редко. — Чудо — это когда ты наконец-то решила снова стать частью нашего мира, Атрия. Она промолчала, наблюдая за искрами, но внутри у неё впервые за долгое время было спокойно. Атрия вышла в коридор, где царил привычный полумрак, нарушаемый лишь редкими, тусклыми факелами. Барти, заметив её уход, тут же бросился следом, но она мягко его отшила. — Спасибо, Барти, но я просто хочу немного пройтись в одиночестве, — сказала она, — Мне нужно проветрить голову. Он кивнул, но в его глазах мелькнуло разочарование. Он хотел быть рядом, оберегать её, как и положено близкому другу. Но Атрия знала, что сейчас ей нужно было побыть одной. Темные коридоры Хогвартса, обычно казавшиеся ей знакомыми и даже уютными, сейчас приобрели другое значение. Они стали лабиринтом, где она могла спрятаться от чужих глаз и, что более важно, от своих собственных воспоминаний. Её рука, словно по привычке, то и дело ложилась на левое предплечье. Метка. Её вечный спутник, молчаливое напоминание о прошлых ошибках и будущих опасностях. Она чувствовала её даже сквозь плотную ткань мантии — не жар, а скорее тихое, но настойчивое покалывание, словно там, под кожей, пробуждалось что-то древнее и злое. Затем пальцы перебирали гладкий, холодный камень амулета на шее. И тут же, словно в ответ на прикосновение, она ощущала едва уловимое тепло, исходящее от него. Это было не обжигающее тепло, а скорее мягкое, успокаивающее, будто старый друг, всегда готовый выслушать и утешить. Амулет, наполненный древней магией, казалось, действительно откликался на её состояние, словно обладал собственным, тихим сознанием. Даже в успокаивающем тепле амулета, под шелест мантии, Атрию не покидал холодный страх. Впереди маячила встреча, которой она боялась больше всего на свете. Не тот Том, юный и амбициозный, который смотрел на неё с жадностью и собственничеством, а он. Тёмный Лорд. Существо, которое, как она знала, было способно на такую жестокость, о которой обычные люди даже не могли мечтать. «Он меня помнит», — эта мысль эхом отдавалась в её сознании. Помнит, как она, тогда ещё наивная, но дерзкая, смогла подчинить его волю. Помнит, как заставила его, ещё юного, но уже с зарождающейся жаждой власти, склонить голову перед чужой силой. Для Тома, который потом стал Волан-де-Мортом, такое было немыслимо. Это было унижение, которое он никогда бы не простил. Она знала, что когда их пути пересекутся вновь, это будет не встреча, а казнь. Его взгляд, полный ледяной ярости, её собственная Метка, пылающая как клеймо позора — всё говорило о том, что прежней её уже не будет. Она была его ошибкой, его слабостью, которую он, скорее всего, захочет стереть из своей истории самым жестоким образом. «Убить», — слово пульсировало в её голове. Он точно захочет её убить. Не просто так, а медленно, мучительно, чтобы сполна насладиться её страданиями. Чтобы показать всем, кто посмел бросить ему вызов. Атрия сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Она боялась. Боялась его силы, его жестокости, его абсолютной власти. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха, таилось и другое чувство. Чувство неизбежности. Она знала, что эта встреча произойдёт и что не сможет её избежать. Блэк шла по коридору, чувствуя, как её охватывает всё большая тревога. Каждый шаг казался приближением к лезвию ножа к горлу. Она будет вынуждена встретиться лицом к лицу с человеком, которого сама помогла породить. Человеком, который теперь, скорее всего, станет её палачом.***
Неделя пронеслась, как кадры в испорченном кинематографе: рывками, с искаженным звуком и смазанными лицами. Атрия старалась быть невидимкой, но стены Хогвартса казались ей живыми, словно замок подглядывал за ней, ожидая, когда она совершит ошибку. Пятница навалилась тяжелой, давящей тишиной. Атрия сидела в своей комнате, прислонившись спиной к изножью кровати. В руках была книга по древним проклятиям, но буквы расплывались перед глазами. Её мысли, словно натянутая струна, вибрировали в ожидании чего-то неизбежного. Она знала, что он здесь — где-то за пределами школьных стен, в мире, который уже начал медленно умирать под его влиянием. Для него прошли долгие годы. Годы, в которые он строил свою империю, годы, в которые он взращивал свою ненависть и жажду власти. Для неё же двадцатилетняя бездна между ними была лишь краткой вспышкой, дверью, которую она случайно открыла и через которую её выбросило обратно в 1975-й. «Он ждет. Он всегда ждал», — пронеслась мысль, прежде чем мир вокруг Атрии перестал существовать. Резкая, острая боль прошила её предплечье, словно в плоть вонзили раскаленный кинжал. Это не было похоже на те фантомные покалывания, что мучили её раньше. Сейчас Метка пульсировала настоящим, живым огнем. Чернила татуировки под кожей, казалось, начали плавиться, вгрызаясь в нервные окончания. Атрия вскрикнула, выронив книгу. Её пальцы судорожно вцепились в рукав, раздирая ткань, чтобы хоть немного облегчить мучение, но боль только усиливалась. Сердце пропустило удар, а затем забилось в аритмичном, бешеном ритме, будто пыталось вырваться из грудной клетки. — Нет… только не сейчас… — выдохнула она, сжимаясь в комок на полу. Комната поплыла. Стены начали подергиваться серой дымкой, а воздух наполнился запахом озона и застарелой магии. Метка жгла так, словно к её руке приложили само пламя ада. Это был вызов. Прямой, не терпящий возражений приказ. Волан-де-Морт собирал своих слуг, и она, как бы сильно она ни боялась этого столкновения, была связана с ним этой невидимой, но железной цепью. Атрия дрожащими руками нащупала амулет под мантией. Он тоже отреагировал: стал ледяным, контрастируя с адским пламенем на руке. Она почувствовала, как сознание начинает мутиться, как реальность спальни в Хогвартсе истончается. «Он встретит меня той, что была в Тайной комнате. Он встретит меня ту, что посмела подчинить его». Страх парализовал её на мгновение, но за ним пришло ледяное, почти механическое спокойствие. У неё не было выбора. Она должна была встать, прикрыть уродливое клеймо и трансгрессировать. Атрия трансгрессировала, оказываясь в поместье, которое ей было совершенно незнакомо. Каждый шаг по незнакомой территории вызывал легкое волнение, но она решительно прошла дальше, направляясь вглубь дома. Дверь комнаты распахнулась, и взору Атрии предстала картина, которая одновременно успокоила и насторожила. Несколько Пожирателей Смерти уже собрались здесь, что означало: она не опоздала. Другие, как она и ожидала, еще должны были прибыть. Ее взгляд, блуждающий по собравшимся, внезапно остановился. Там, среди теней и мрачных лиц, стоял он. Том. Ее Том. Волан-де-Морт. В тот же миг, словно ледяной водой, ее окатило с головы до ног. Сердце бешено заколотилось в груди, отдаваясь глухим эхом в тишине комнаты. Казалось, оно готово вырваться наружу. Но тут же, словно в ответ на панику, что охватила ее, амулет на шее Атрии стал излучать тепло. Нежное, успокаивающее тепло, которое проникало сквозь ткань одежды, касаясь кожи. Оно было как тихое заверение, как ласковое прикосновение, говорящее: «Он тебя помнит».
Примечания:
Жду отзывы)
