свет горит

"Банчан, кажется, всю свою жизнь мечтал увидеть такого Минхо: вымаливающего, жаждущего, потерявшего разум от желания, истощенного возбуждением и жаром. Он путался в простыни, захлебывался стонами, метался, словно загнанный зверь, пока Банчан своими пальцами влажно, размашисто и глубоко двигался внутри него. Минхо прогнулся... " Минхо не прогибается. И даже ничем не захлебывается. Не вымаливает, не жаждает и уж тем более не истощен возбуждением, разве что вечерней танцевальной практикой. Минхо медленно моргает. Экран монитора рябит перед глазами, шрифт довольно мелкий, а Минхо слишком уставший, чтобы читать дольше минуты. В студии Чана как обычно темно, горит монитор, настольная лампа, светится клавиатура. Чан сопит, неудобно свернувшись на диване, и Минхо знал, что так будет снова. Чан всегда говорил, когда Минхо звонил ему: "да-да, я правда чуть-чуть поработаю и поеду спать, обещаю, обещаю, ну не отчитывай меня, я..." И чего стоили его обещания? Минхо снова поворачивается к монитору. Странно, что Чан оставил вкладку с фанфиком прежде чем уснуть, он же знает, что у Минхо есть магнитный пропуск в его студию. Минхо пользуется им почти каждый раз, когда Чан не берет трубку и этот, конечно же, не стал исключением. Чан ворочается, и его нога падает на пол. Минхо смотрит на него, скурченного в своей огромной толстовке почти в узел, и возвращается к тексту, цепляет глазами пару совсем непристойных фраз, и смущённо трёт переносицу. Думать не хочется об этом ничего лишнего, мало ли какой у Чана был научный интерес, только вот почему он утоляет его ночью в своей студии, а не дома, например? "Чтобы ты, Минхо, не засунул в его экран свой любопытный нос", — отвечает себе он мысленно, неожиданно думая о том, что могли быть и другие причины читать вот это. Ну, какие? Наверное те же, по которым Чан вздыхает и произносит его имя. Сначала просто губами, что-то бормоча — Минхо поворачивается на стуле к дивану и смотрит внимательно, что-то надломленно тревожное есть в его лице, но не разбирает слов. Но затем Чан зовёт его по имени чётко, но снова хмуря брови и выдыхая так, словно в его сне происходит что-то невероятно волнительное. Это Минхо тревожит. Сердце поступает к горлу, начинает биться словно выше грудной клетки — он видит то, что не должен видеть, то, что, наверное, было чановским секретом. Ладони потеют, и хочется уйти, но одновременно с этим к креслу намертво прибивает смущением — Чан не просыпаясь оттягивает свои спортивные штаны ниже, неуютно ежась и закусывая нижнюю губу. Минхо не знает, что чувстовать, но к своему удивлению не чувствует ничего, похожее на отвращение или брезгливость. Он никогда не думал, что Чан может испытывать что-то подобное к Минхо — что это? Желание? Влюблённость? История одного дня или что-то, что тянется за ним дни, недели, вдруг, года? Единоразовая фантазия или навязчивая мысль, мешающая работать и спать? Минхо прочесывает ладонью свои волосы назад, тяжело вздыхая. В глухой неотзывчивой тишине студии дыхание Чана  слишком громкое, заглушающее мысли. Минхо крутится на стуле, пытаясь унять свое сбившееся дыхание и отвлечься, но делать нечего, надо сделать то, зачем он пришёл. Что бы там ни было, Чану надо поспать в комфорте. Даже если сейчас ему снится непристойный сон. Даже если с Минхо. Вблизи он видит лёгкую испарину на шее в тени капюшона и влажно блестящие губы. Минхо невесомо убирает взмокшую чёлку Чана с лица, приглаживает волосы. Думает, что он словно болеет, и что-то щемяще сдавливает грудь. Минхо всегда это чувствует: когда смотрит на лопнувшие капилляры у радужки, на темные круги под глазами, на сутулую уставшую спину, на беспокойную морщинку между бровями, на обкусанные заусенцы, на посеревшую кожу лица. Чан так много делает, так старается, так сильно переживает, и Минхо не может оставаться в стороне. Минхо проводит ладонью по щеке Чана, и тот прижимается сильнее, поворачивая голову, словно жаждавший его прикосновения. Все ещё не просыпается, жмётся тёплой мягкой щекой, выдыхает с нежным, гортанным звуком. Сердце Минхо пропускает удар. Он никогда не видел Чана таким уязвимым, таким разнеженым сном и чем-то, о чем Минхо может только догадываться. Он кладёт на лицо Чана вторую руку, проводит большими пальцами по выступающии скулам. Под глазами, стирая несуществующие слезы. "Чан проснись". Сознание пылает новым, неизведанным. Минхо молится, чтобы Чан проснулся, сейчас же. Чтобы Минхо, безнаказанный, не сделал никаких ошибок, о которых пожалеет в будущем. Его сон поверхностный, беспокойный, почему же он не просыпается? Стоя на коленях у дивана и сжимая в своих руках его лицо, Минхо думает, что последние два шага были лишними. Что надо было потрясти его за ногу, кинуть в него подушку, крикнуть, что ещё? Что ещё? Точно не это, дыхание Чана уже щехочет чувствительную арку купидона, перед глазами Минхо марево, а в голове горящая факелом мысль. "Проснись". "Пожалуйста проснись, прямо сейчас". Губы безвольно мягкие, на вкус как вишнёвый кармикс и карамельный латтэ. Тёплое, неглубокое дыхание исчезает, пойманное губами Минхо. Сердце после паузы заходится как бешеное, он чувствует его удары о край дивана, к которому прижимается грудью. Чан не отвечает, сонно мычит в губы, шевелится, не пытаясь отстраниться. Неловко, сбито с толку накрывает руки Минхо своими и, наконец, отвечает, позволяя взять над собой контроль. Открывает рот, его язык мягкий, послушный, Минхо давит, заходит глубже. Чан снова мычит, почти хнычет, цепляясь за толстовку Минхо. Видимо, окончательно проснувшись. Минхо не знал, что что-то подобное его может так сильно распалить, то что он делает — безумие. Он чувствует себя безумным, он хочет накрыть Чана собой, втереть себе в кожу; от него пахнет домом, от него пахнет заботой, пахнет любовью, нежностью, усталостью, желанием защитить и просто желанием. Минхо отстраняется, чмокнув его в губы напоследок. Может больше не будет. Может все изменится. Может он все не так понял, может он вообще ничего не понял, и сейчас получит по лицу. Минхо готов. Чан румяный. Садится на диване, осоловело моргает, смотрит на Минхо — взгляд бегает по лицу, словно в поисках какого-то ответа. Затем он роняет голову в свои руки, пропавшие в бесконечных рукавах толстовки. Издаёт звук, с которым он обычно просит перезаписать неудачные вокальные партии. Что-то между разочарованнием и негодованием. Недовольное мычание. — Минхо? — он смотрит на него сквозь пальцы. Румянец на его ушах багровеет. — Минхо, — отзывается как на перекличке, — я пришёл тебя забрать домой, ты снова не брал трубку. Минхо вытирает губы тыльной стороной ладони и покорно складывает руки на коленях, глядя снизу вверх. Готовый к любому удару, но не готовый к каким-либо вопросам. Чан молчит, все ещё пряча свое лицо. Минхо видит только его нервно блестящие глаза, но затем он переводит их на экран своего монитора. — Блять, — выдыхает полушепотом. Значит никакого научного интереса в этих буквах не было, делает вывод Минхо, только личный. — Это не то, что ты подумал. — А что я подумал? — даже он не знает. Вот бы Чан сказал, что надо думать, и Минхо бы с удовольствием именно это и начал думать. А то мыслей у него ноль, только, возможно, парочка: о сладковтом вкусе поцелуя и о томящем желании, скрутившим органы. — Минхо, — Чан стонет и закрывает лицо полностью, голос звучит надломленно и глухо, — мне так жаль, что ты это увидел... — Ты стонал моё имя, — обрубает он, — или это был Ли Минхо? Ну тот, который в "Наследниках" играл, помнишь? Чан делает паузу. — Стонал? — Я тебе снился? Чан опускает руки, раскрасневшийся, пойманный за шкирку, загнанный в угол. Дышит часто, и Минхо готов поклясться, что тот вот-вот заплачет. — Снился. Ты часто мне снишься, прости меня, — по голосу слышно — ему действительно жаль. Чувствует вину за то, что не может изменить. Над чем не властен. Как обычно. — Хватит, — Минхо встаёт, чувствует, как колени ноют от долгого сидения, выключает монитор, убирает пустые бутылки в корзину у стола. Чан смотрит молча, пришибленно, пока его снова не вжимают поцелуем. Крепким, немного раздраженным. — Поехали домой, Чан.​