и вселенные взрываются

У них были красивые начала и красивые концы — а продолжали их всех. Вот — засыхает коркой под ногтями. Мерные улыбки прерывистыми дрожащими кадрами и смех — много счастливого смеха, забытого или утерянного. У него тлеющая сигарета, рассыпающиеся замки, строившиеся года и существовавшие столетиями — принципы. Напряжение в мышцах после долгого застоя между хмелем и похмельем. Стук сердца под апрельские дожди. Холодно. Тихие вздохи накатывают волны в его ушах где-то позади, за плечом, незнакомое, (не)обходимое. Лживое до слез. У него жалость к самому себе. — И давно? — охрипшее, застуженное весенней изморозью, под прицелом скучающих, мерцающих застывшим безразличием глаз, упершись в стену и молча обнимая колени свободной рукой, выцарапывая «сдохни» на открытой коже. — Чимин? — свое имя из чужих уст звучит до отвращения неверно, приученное: он рычит, сигарета в пальцах ломается, а смотрит загнанным волком. Он просто устал. Поднимает голову выше, облизывает обкусанные до яркого брусничного губы и смеет просить о — «сдохни». — Хватит, — выдыхает вместе с дымом восхитительно ужасного желания исчезнуть именно сейчас; елозит ботинками по чистому полу и отводит взгляд, мгновение почувствовав что-то оскорбительное для себя и свое — страх. Поправляет задравшуюся рубашку, сжимая в ладони недавно протянутые полароиды. В последний раз, когда его существование было открыто для орущего в уши ветра, он ждал около двух лет и трясся, разбиваясь об асфальт керамической вазой (даже — не хрусталь), не хотел, покусывая ногти и с такой тупой надеждой на спасение и поддержку со стороны человека — нет, нелюдя, не человека и кого-то выше: Чимин рассыпается грязью — стоял, стоял, стоял, пока ноги — не цемент, заходящийся трещинами, и не слезы, которые есть, и вот это прости-прости-прости, застрявшее в глотке. Чонгук в силе его превосходил. И сейчас — тоже. Чимин подбирается на холодном полу, медленно моргает, цепляя себе флегматику по самые сводящие судорогой скулы — пошел вон. Уходи. Проваливай. Но останься. Это взрыв, глобальный, всепоглощающий, неуправляемый под а капеллу чоновского «Чимини-хен?» и его неважного вида разодранного щеночка, которых каждый божий (безбожный) день вышвыривают на улицу и на верную смерть. И даже чувство жалости на секунду, не на две, а всего на одну. Ему обидно. Чимин обижается самой смешной детской обидой на взрослое омерзение и — пошел вон. Чонгук на него смотрит без эмоций, разве что серьезно так, что — пошел вон, пошел вон, пошел вон и много-много прости, но обиженных. Чимину обидно. Все еще обидно. Слишком и для этого мира, гниющего изнутри и снаружи совершенно бесстыдно (в своем бесстыдстве по самые гланды и о, боже, если ты есть, помоги им найти справедливость, в чьем антониме — прости-прости-прости, а Чимин просто уставший на полу, щелкает ногтями о пол и прячет карие глаза в своем паркете — а он сидит рядом, ноги по-турецки, грустный, тяжелый для него; он хочет, чтобы этот человек ушел (остался)). — Хен, посмотри на меня. Чимин. Чимин. Чимин, — черные волосы путаются в его пальцах, он задыхается, не хочет дышать, можно так сделать, чтобы он не жил вообще, чтобы не было этого бархатного, как лепесток розы, замерзающего в снегу, голоса, чтобы он забыл свое имя и чтобы он растворился вообще, — Чимин, не делай вид, что не слышишь меня. Ты слышишь, слышишь? Чимин? — Чимину хочется взорваться. Почему именно он? Почему не кто-то еще? Он терзает губы до крови, ему неприятно, страшно, господи, пожалуйста, помогите, кто-нибудь! — Чимин-хен… Как это может быть? Не трогай его, не дыши, не смотри, не давай своему сердцу сжиматься как при приступе, ты все еще существуешь, просто отвернись, отодвинься, встань и пойди. Чимин бьет себя кулаком в грудь, сипло дыша и болезненно скрипя зубами. Чонгук тянет к нему руки, гладит по голове, как котенка. От него пахнет корицей — отодвинься! — и одеколоном, у Чимина болит голова и тело, его словно жестоко избивали на протяжении двух лет. Они разваливаются в прихожей их квартиры. Чонгук целует Чимина и вселенные взрываются.