Нет

Я не так часто получаю отказ, поэтому вот тебе история о том, как я услышал «нет» в первый раз.С тех пор, как мне исполнилось шесть, мы проводили три, потом два летних месяца в Италии. Мы- это я и мама. У папы никогда не было работы, которую можно было бы оставить дольше, чем на пару недель. Поэтому он лишь привозил нас, и увозил обратно через два месяца. Со всеми нашими чемоданами плюс чемодан сувениров сверху. Сначала мы снимали разные «трулили» (как я называл эти маленькие домики) на побережье, и сейчас я уже смутно помню эти живописные, но ужасно неудобные для проживания дома, которые иногда мы делили с другими постояльцами. Ведь кто бы, что ни говорил, а наш бюджет никогда не был велик. Иногда мы переезжали из одной виллы на другую в середине отпуска, потому что не успевали в свое время забронировать жилье на нужный нам длительный срок. Но так как моя мама может все, что угодно, и может обаять кого угодно, когда этого хочет, она раскинула щупальца своего шарма на все адриатическое побережье и нашла вариант идеально нам подходящий. Синьор и Синьора, будем звать их так, пожилые, общительные, стали моими летними испанскими бабушкой и дедушкой на ближайшие десять лет. Удивительно открытые, щедрые на ласку и подзатыльники, они сразу окутали меня уютнейшим ощущением семьи, радушно одаривая теми эмоциями, которых мне не совсем хватало в моей настоящей семье. Именно Синьора, которая вставала всегда очень рано, чтобы сделать завтрак по утреннему холодку, научила меня хоть немного готовить, и привила уважение и интерес к этому занятию. Синьор же практически научил меня языку, беря с собой на прогулки и рассказывая бесконечные байки из своей молодости. Он же подарил моему итальянскому несмываемый каталонский акцент. Когда мы приезжали к ним, то на неделю или две, небольшой двухэтажный бежевый домик из песчанника наполнялся шумом, смехом, жизнью.Удивительное для Италии дело, но дети этой почтенной четы рано покинули дом и обосновались довольно далеко от родителей, так что на пару недель наша семья заменяла им отсутствующих детей. Папа играл с синьором в шахматы, поправлял электрику, делал мелкий ремонт, а мама, которая как внезапно оказывалось (каждый год я этому удивлялся, как в первый) прекрасно готовила, освобождала от большинства домашних дел Синьору, которая освободившееся время посвящала своим двум истинным страстям - копанию в саду и сплетням по телефону. После недели застолий и суеты, пожилая чета отбывала навестить своих детей и внуков, снабдив маму огромным списком того, что и как делать с цветами. Затем улетал и папа, в душную летнюю Москву, работать. Первый день одиночества я и мама всегда проводили вместе. Почти напуганный тем, как вдруг стало просторно и тихо в доме, я льнул поближе к маме, словно она так же могла подхватить чемоданчик и исчезнуть оставив меня совсем одного. Но первая же ночь уносила страхи с собой, и со следующего рассвета начиналось мое безмятежное, ленивое, жаркое лето. С тех пор, как мы стали жить на этой вилле, мне не приходилось каждый раз заново знакомиться с местными обитателями, они меня помнили и каждый год ждали. Правда моих одногодок в округе не было, и наша компания состояла из детей самого разного возраста, поэтому и занятия, и увлечения у нас всех были довольно разные, а иногда я и вовсе гулял один. Городок, который я про себя называл не иначе, как деревней, был настолько тихий, что ни меня, ни маму это нисколько не волновало.Мама после отъезда пожилой четы забрасывала их список, переставала готовить что либо сложнее, чем было необходимо для поддержания наших жизней и погружалась в свой мир. Он состоял из ежеутренних солнечных ванн на берегу моря, бесконечного чтения книг и вычерчивания сотен проектов, из которых позже, в Москве, она реализует один или два. Вечером она обычно сидела в шезлонге среди сада Синьоры и слушала музыку, щурясь на закат, пока он смущенно не догорал под ее задумчивым взглядом. Цветы, несмотря на то, что она ничего для них не делала, кроме того, что отправляла меня каждое утро их поливать, росли и цвели так буйно, что возвращаясь от своих детей, почтенная старушка каждый год ахала и называла мою маму волшебницей. Может и правда, что цветы любят музыку? Или они любят когда никто их не дергает по пустякам с удобрением, рыхлением, опрыскиванием, черенкованием, пасынкованием и бог знает, чем еще? Мой же мир состоял из того, чем я наполнял его сам. Стремясь получить немного свободы еще до завтрака, утреннего полива сада и ежедневной занудной уборки, я научился вставать очень рано. Я оставлял шторы своей комнатки под крышей открытыми и свет будил меня еще задолго до того, как вставало солнце или мама, которая предпочитала не выходить из своей комнаты, как минимум до десяти утра. Проснувшись, я сразу же убегал из дома и бежал к морю. Иногда по дороге меня подбирали самые ранние птахи - парни с удочками. Обычно они были на велосипедах и с ним и я объездил самые отдаленные места побережья. Накупавшись и узнавший все сплетни, я должен был возвращаться домой к завтраку. Обратно я шел один, пешком, стараясь выбирать разные маршруты когда проходил через город, а причина это была одна - Он.Первый раз я его заметил, когда мне было десять. Ему, как я сейчас понимаю, было примерно двадцать пять, и тогда он мне казался безумно взрослым. Студент, летом работавший в местном муниципалитете чем-то вроде разнорабочего, Он отвечал за внешний вид города. Если что-то было не так в вашем владении, и вам была нужна помощь в саду, надо было оставить заявку, и, через какое-то время, вам на помощь придет Он. Постричь изгородь, покосить траву, замостить дорожку, усмирить диких ос - казалось, он умел все. Работал всегда с улыбкой, быстро и аккуратно, всегда находил со всеми общий язык, не будет преувеличением сказать, что ему благоволило все все население городка. Эта любовь и его дружелюбие обеспечивали ему постоянную занятость, поэтому я прекрасно знал, что если пройтись по городу утром, то обязательно его можно встретить на какой-нибудь из улиц.Когда мы познакомились, того мальчишку, каким я был в десять лет, подкупило то, что разговаривал он со мной не свысока, как другие взрослые, его солнечное обаяние и легкий характер. Когда мне стукнуло двенадцать, я окаменел от его выгоревших кудрей цвета пшеницы, глубоких карих глаз и охуенного тела греческой статуи, со всеми положенными по самым строгим канонам красоты мышцами и пропорциями. Меня тогда поразило, что несмотря на свой возраст, он совершенно безропотно проводил лето в этом тихом и скучном городке. «Лишенном всяких соблазнов», как он однажды сказал, и лишь спустя много лет я понял, о чем он тогда говорил. Находящийся в отдалении от туристических мест, город и правда был лишен всяких соблазнов. Население стремилось к старшему пенсионному возрасту, из увеселений в наличии были - читательский клуб домохозяек 30+ в местной библиотеке, бочче для пенсионеров в парке, праздник урожая в конце лета, мессы в местной церкви и спонтанные, хотя и веселые, танцы стариков из клуба, вот и все развлечения.Ему же эта сонная скука словно не была в тягость совсем. До сиесты он работал, потом пил кофе в местной кафешке, и потом его можно было найти либо на пляже, либо в парке, всегда что-то внимательно читающим в телефоне. И всегда он был в хорошем настроении, всегда приветлив, всегда находил пару слов даже для такой мелкой и тощей кудрявой липучки, каким был я тогда, в мои двенадцать. Фонтан моего любопытства было не заткнуть, когда я был рядом с ним. А что ты читаешь? А что ты делаешь? А что будешь делать завтра? А ты знаешь, какую рыбу мы вчера поймали в бухте? А тебя муравьи кусали? А ты умеешь играть в шахматы? А завтра будет хорошая погода? И на все мои вопросы, какими бы они ни были дурацкими, он отвечал охотно, словно я совсем не надоедал ему и не мешал ему работать. И улыбался так, что у меня фейерверк взрывался в животе. Какие бабочки, что ты, их бы всех перебило осколками искрящегося восторга расстреливающими меня изнутри при виде его улыбки. Я не думал о нем специально, мои дни были заняты множеством важных для мальчишки вещей, но когда я возвращался с утренней прогулки, я не просто петлял через город, я искал Его, и когда находил, меня тянуло к нему так, что никто не смог бы меня остановить от того, чтобы я хотя бы не крикнул ему привет. Даже того, как он убирает рукой сияющую волну волос со лба, поворачивается, и приветливо кивает, изгибая крупные яркие губы в улыбке - заряжало меня отличным настроением на весь день.Но не в тот день. День середины лета. Жаркий даже в 10 утра. Он только что закончил вытаскивать какое-то увесистое бревно из изгороди, и отдыхал, прислонившись к стволу эвкалипта, наслаждаясь передышкой и тенью. Как всегда в свободную минуту он уткнулся в телефон. Скомканная футболка валялась рядом, в траве. Я окаменел. Свободно висящие на его узких бедрах рабочие штаны провоцировали, обнаженный торс с идеально ровной загорелой кожей манил, а пресс с пресловутыми кубиками я должен был потрогать. Не хотел, а должен был. В тот момент я знал, что умру, если не сделаю этого, и не сделаю прямо сейчас. Мой мозг просто отключился, я шел к нему как зомби, ведомый желанием таким же горячим, как воздух дрожавший над мостовой, шел молча, через всю улицу залитую солнцем, и остановился только когда он заметив меня, как обычно, безмятежно улыбнулся, приветствуя. Наверное я до скончания дней буду видеть перед собой этот момент, потому что он так четко зафиксировался у меня в голове, что и сейчас, спустя больше, чем десять лет я помню все так же отчетливо, и закрывая глаза я вижу каждую мельчайшую деталь. Его чуть влажную от испарины золотистую кожу, едва заметно вздымающийся в такт дыханию живот, манящую блядскую дорожку, каждый изгиб и очертание мускулистого торса с темными и крохотными сосками, крепкие, совсем мужские руки, и какой-то нежный, еще юношеский изгиб шеи... И помню как я, ошеломленный, стоял перед ним, божественно прекрасным воплощением мужественности и красоты. Как билось мое сердце, ставшее вмиг огромным, оно заполнило все тело, пульсируя в горле, висках, в паху, колотясь при этом так быстро и бешено, что еще минута промедления и оно разорвалось бы от нагрузки, от страха, восторга и надежды, что наполняли меня, когда я едва совладав с пересохшим горлом выдавил хриплое: -- Можно потрогать? Ну, и как ты понимаешь, он конечно сказал: -- Нет. Я на секунду замер огорошенный, потом развернулся и побежал. От того количества адреналина что вырабатывал мой организм нужно было как-то избавиться, и я с детства не знал лучшего средства, чем бег. Я бежал так быстро, что окрестности выпадали из поля моего зрения сливаясь в желто-зеленый размытый фон. Пробежав насквозь город, я пронесся мимо прибрежных вилл, миновал свой дом, вылетел на окружную дорогу, и сам не заметил, как свернул в гавань. Отстучав пятками дробь по доскам причала рыбкой влетел в прохладную воду и не сознавая, что делаю, так глубоко занырнул, что почувствовав нехватку воздуха, я никак не мог выплыть, с паникой замечая, как с каждым моим гребком свет наверху словно бы совсем не приближается. Легкие почти взорвались, когда последний, отчаянно-судорожный взмах рук вынес меня на поверхность. Я долго хватал ртом воздух и горькую воду, отплевывался, и совсем обессилев, еле преодолел жалкие метры до пустынного берега. Когда я выходил из воды, волна подло пнула меня точно под коленки и я плюхнулся на четвереньки, разбитый, с саднящими легкими и глазами, слабый, как котенок, но на удивление спокойный. Да, Он сказал мне нет, но он сказал это так бесстрастно, не выказав ни удивления, ни насмешки, словно официальный посол взрослого мира, он признал, что мои желания совершенно естественны и понятны, а я не заслуживаю за них неприязни или неприятия. И хотя он имеет полное право мне отказать, но и я имею такое же право его хотеть. Тогда, валяясь в линии прибоя, я знал, что несмотря на произошедшее, между нами ничего не изменится, и так и случилось. Остаток лета я все так же доставал его своими почему и зачем, он дружелюбно кивал мне, точно так же, как любому другому жителю деревушки, читал свои книги и делал свою работу... На следующий год я приехал в городок уже совсем другим. За этот год я получил еще несколько «нет», но и в противовес, несколько «да», и даже пару, «о, да» и мое эго было готова ко встрече с Ним. Но, как часто случается, время и жизнь внесли свои правки в мои намерения, с разочарованием я обнаружил, что вместо Него благоустройством занимался хмурый пожилой мужчина, а когда я, изнывая под грузом придавивших меня рухнувших надежд, решился уточнить у Синьоры, что же с Ним случилось,то узнал забавную вещь. Он больше не нуждался в подработке на лето, потому что закончил свое обучение в семинарии и был произведен в дьяконы, чтобы позже стать священником. В тот момент мне стало даже смешно, что, вопреки всем анекдотам, меня, как оказалось, отверг практически католический священник. Я это рассказал наверное просто потому, что сейчас мне просто приятно в холодной осенней Москве вспомнить то время. Ласковое море шепчущееся с желтым песком, старый бежевый дом, солнечные пятна на дорожке, пронизанный южным солнцем садик, мамин шезлонг утопающий в благоуханных цветах, себя, такого маленького, с вечно разбитыми острыми коленками, и божественно прекрасного мужчину сохраняющего свою красоту для того, кто так щедро его одарил.