Смог

Дальше Коля слушать свой внутренний голос не в силах. Он зажимает уши руками, и стоя у окна, пялится на серый резкий свет, на облако смога, которое вползает в комнату серым пылевым комком. Колю душит злость, и не помогает мысль о том, что это не он такой мерзкий, а весь мир мерзок. Нет, он же знает, что все гадости которые он думает о Леше это ложь, тем более постыдная, что думает он так о человеке которого любит, о человеке, с которым рядом и стоять не имеет права, что вот он каков — минуту назад навыдумывал про него грязи и радовался, думая, что только он, Коля хорош, а весь мир вместе с Алешей — мерзок и развратен. — Прости меня, — прошептал он запекшимися горячими губами. Удивленно посмотрел он на свои руки еще сохраняющие летний загар: «разве это и правда мои руки»? Словно во сне, все стало нереально и ужасно. И это окно, и комната, и даже ноги в домашних тапках. Коля пошевелил пальцем, чтобы убедиться, что эта нога — его. И убедился, что да, это все он, Николай - человек для которого нет надежд, грязный и пропащий, он думал мерзости об Алеше, и он скоро умрет, и никому его не будет жалко. Он чувствовал обволакивающую его грязь, сочащуюся их пор и следующую за ним, как зловонный запах, который чувствуют другие люди, и сторонятся его, как прокаженного. Даже мысли его так грязны, что если вскрыть его череп, то не будет там жемчужно-серого мозга, а будут грязные ошметки полусгнившего мяса, в котором уже завелись личинки. И все это из-за женщин, что ходят по улицам с такими холодными, наглыми глазами. Вечерами город полон ими, они кишат на улицах, гудят нескончаемыми разговорами, они яркие, как рой пчел или мух, и Коле страшно выходить из дома. Когда он спит, они приходят к нему в кошмарах, когда он бодрствует, какая-то страшнаясила, боязнь раскрыть свою сущность, швыряет его в их слабые, но цепкие руки. " Это оттого, что я распутный, — с тупым отчаянием думает он, — ну да скоро это прекратится. Достану оружие и застрелюсь. Увижу вот только сегодня Лешу Константинова, и застрелюсь. Или даже просто его сторис посмотрю. Из комнаты выходить не буду". Но из комнаты приходится выйти, хочется пить. Коля, стараясь не шуметь, ступает по коридору, мимо гостиной, где отец спорит непонятно с кем, не то с телевизором, не то с мамой, застывшей в кресле с рукоделием в руках. —... эта зараза нечто большее, чем алкоголизм или пандемия или войны, и это вот этот разврат, этот экстремизм, — Коля, сжимаясь внутренне, словно упав в ледяную прорубь, посмотрел, на что указывает отец холеной рукой. На танцовщика, лихо отплясывающего в телевизоре на высоченных каблуках, — это бич нашего времени! И участь всего культурного человечества зависит от того, как будет решен этот вопрос. Ведь чем это нам грозит? Моральная деградация молодого поколения, вырождение целых стран, популяризация психических расстройств, болезней в конце-концов... "Застрелюсь", — подумал снова Коля. — Помнишь, мать, был у нас в институте один такой... Пошел после впуска по военной части. И вдруг, правда о нем вплыла наружу. И даже не вся правда, а так, слухи... но он до того испугался, что залез в машину и завел двигатель, а выхлоп, шлангом, в окно. Случайно спасли. — Что же он теперь, жив? — отвлекшись от своих мыслей, переспросила мать. — Да жив, но со здоровьем проблемы, и с работы пришлось уйти, а все потому.... Отец с матерью сидели и беседовали, как два друга напавших на интересную тему. Когда Коля напившись холодной воды прямо из под крана, мама изображала на лице интерес и ужас, иногда вставляла негодующие восклицания, покуда отец все увлеченнее и увлеченнее приводил факты, новые случаи, и описывал последствия. Он был весел и самодовольно помахивал ладонью. Он ссылался на какие-то исследования и сыпал именами известных людей, подтверждающих его точку зрения. На душе же Коли стало спокойно и холодно, будто ледяная вода заморозила его. То, что он думал о своей неправильности, распущенности, подтверждалось книгами, учеными, авторитетами, на которых ссылался отец. И в веселой бесстрастности его речи было что-то фатальное, не оставляющее молодому запутавшемуся человеку никакой надежды. Коля издал какой-то звук, и отец обернулся на него, совсем не изменившись в лице, он кивнул головой, словно предлагая сыну влиться в обсуждение на его стороне. Словно только так можно избежать крика, упреков, слез. " Ему полезно слушать, что я говорил, — с какой-то злостью на холодную отстраненность сына решил он, — это предостережение, то, что я говорю, это для его же пользы". А рука предательски потянулась к карману, где в старомодном кожаном бумажнике лежала та самая картинка. "Сейчас спрошу его. Спрошу и все закончится". Но тут вмешалась мать, которая тоже заметила сына, и обрадованная, что он покинул свою комнату, как будто и не сердится больше, принялась приглашать всех попить чаю. — Поставь чайник, мамочка, — попросил отец, — а мы сейчас. — Будете варенье, или есть трубочки с кремом? — Да, да, достань что-нибудь, а мы сейчас. Мама упорхнула на кухню, а отец сделал шаг к сыну, который неохотно тоже шагнул вперед и лениво бросил: — Ну чего? Теперь, когда они стояли ровно друг против друга, все, что только что было сказано растворилось, ушло. — Коля! Мне мама сказала, что ты чем-то расстроен последнее время. Это из-за начала учебы? Что с тобой? — Ничего со мной! — Мы же друзья с тобой, сын? Коля молчал, отведя глаза в сторону. Отец покраснел, дрожащими руками потянулся за бумажником, дрожащими пальцами вынул смятый кусок бумаги и потянул Коле. Мельком скосив глаза, Коля взглянул. Листок трясся в холеной и пухлой руке отца, но Коля сразу узнал его, и жар страшного стыда опалил его изнутри. Кровь загрохотала в ушах, он весь будто онемел не мог ни отвернуться, ни взглянуть в глаза отца. — Ты рисовал? — из дали в тысячу лет голос отца был едва слышен. И внезапно разозлившись, открыто и даже гордо, Коля ответил: — Я! — и поднял взгляд на отца. Тот выпустил рисунок, и тот медленно опустился на паркет. Отец повернулся и вышел в холл, кинув в сторону кухни: "Я чай не буду, у меня дела". Проводив взглядом покинувшего квартиру отца, Коля бросился в ванную, отвернул кран с холодной водой, подставил руки под ледяную струю, потом лицо, но не чувствовал ни холода, ничего. — Замучили, — шипел он, ловя упругую струю ртом и захлебываясь. Студенты пришли поздно, почти в девять вечера, и Коля слышал из своей комнаты, как мама усадила ребят пить чай. Они болтали, смеша друг друга, смеялись и в осеннюю сумрачную комнату долетали отзвуки июльского ликующего лета. Голоса девушек звенели, парни гудели басовито, но напрасно прислушивался Коля, строгого голоса Алеши не было слышно. Он все ждал, прислушиваясь, когда кто-то начинал говорить, и на секунду ему показалось, что некто опоздавший сказал его голосом: "А вот и я!" — и вскочил на постели с радостно колотящимся сердцем, но голос слился с общим гулом и пропал. Вошла мама разрумянившаяся от общения с молодежью и подсела к Коле на кровать. — Николенька, я на тебя не сержусь! Пойдем, поболтаешь с однокурсниками? Жалко только Катя не пришла, да Леши нет... Но все равно, идем! — Больно надо. — Ну как знаешь, — вскочила она и пошла к выходу, но возле двери пожалела его, вернулась и поцеловала сына в лоб — я скажу им, что у тебя голова болит. Коля закрыл за ней дверь на замок и зашагал по комнате. — Не пришел, — в полный голос повторял он, — не пришел, — три шага в одну сторону, три в другую. В дверь отрывисто постучали и самоуверенный голос Кирилла нагло сказал: — Николя! Открой! Коля замер и даже дышать перестал. — Хорош дурить. Открывай! Меня твоя муттер прислала. Коля молчал. Кирилл подергал ручку двери и подытожил спокойным до безразличия голосом: — Ну и дурак же ты... Хуже малолетки. Лешенька его не пришел, он и дуется, как тянка. Побелев, Коля поперхнулся воздухом. Неужели этот стервец воображает, что все понимает, наверняка додумал разных мерзостей своим грязным умишком! Улучив момент, когда в гостиной голоса заговорили громко перебивая друг друга, Коля тихонько выскользнул из комнаты в прихожую, где на банкетке были навалены кучей верхняя одежда, схватил свою старую летнюю ветровку, бесшумно открыл дверь, бросился вниз по лестнице, и вылетел на улицу. Холод отрезвил его, стало так неуютно, что показалось странным, что в этой сизой темноте продолжается какая-то неугомонная жизнь под грохот блестящих автомобилей, в лужах желтого, как моча света фонарей, между трафаретов черных кустов бульвара. Кто-то задел Колю. Пышнотелая милфа заглянула ему в лицо с коровьим выражением, Коля брезгливо и злобно отшатнулся. В плохо освещенном переулке возле дома Леши он остановился. Он пришел сюда не специально, просто по привычке. Раньше он тут часто бывал, когда они учились в старших классах. Теперь же ему хотелось, как раньше, скинуть звонок Леше, чтобы тот, как бывало, высунулся в окно, увидел его и понял всю глубину его одиночества, и пожалел, что не пришел сегодня к ним в гости, бросив Колю в минуту слабости и смертельного страха. Делать этого он конечно же не стал. Окна дома светились со злой насмешкой. Дом будто смотрел на несчастье человека счастливыми сияющими глазами, и чем холоднее становилось Коле в его жалкой ветровке, тем сильнее он упивался этой насмешкой. Коле было тем мучительнее, что он точно знал, что где-то там Леша Константинов, такой хороший и добрый сидит вместе с такими же хорошими, светлыми людьми и улыбается им, или читает умную книгу и все-все понимает, и не знает ничего о том, что этажами ниже, в холоде и одиночестве погибает человек. Он чистый и подлый в своей чистоте. Он наверняка представляет себя благородным героем. И если бы в эту минуту озябший и тоскующий Коля вошел к нему, и попросил помощи, потому что он болен, он развратный, он неправильный, он умирает, то Леша бы отвернулся и приказал ему убираться из его светлого и уютного мира. Ему стало бы жаль Колю, но еще больше он стал бы ему противен. И своей жалостью, сорняком прорастающим между каменной кладки величественного собора его души, он бы отравил насмерть того, кто умолял его о человечности, о капле той любви, которая не боится ярлыков и грязи. — Ненавижу тебя! — шипел Коля превратившийся в тень, жмущуюся к холодной стене, — Ненавижу! Река покрылась зябкими мурашками ряби и укуталась в тишину. Туман вставал от воды сизой стеной. Коля сел на скамейку на набережной и спрятал лицо в ладонях. Его тряс озноб, руки были ледяные, но домой идти было противно, в домашнем уюте и мягком свете было что-то, что напоминало о Леше, и о том, что Коле здесь не место. Мимо скамейки шли какие-то тени, Коля не вглядывался, только отслеживал шорох шагов по асфальту. Одна тень вдруг остановилась поодаль. Красный огонек горел, как один злой глаз и Коле стало жутко, когда эта одноглазая тень двинулась к нему. Но огонек, бывший очевидно сигаретой, прочертив дугу упал куда-то на газон, и лишь запах сигарет окутал Колю, когда таинственный силуэт приблизился. Войдя под желтушный свет фонаря фигура оказалась обыкновенным тощим пареньком дрожащим от холода и прячущим большие красные руки в карманы куртки. Стоя перед Колей он казался высоким, но сев рядом, сравнялся с ним в росте. — Привет, зажигалки нет поделиться? — как-то развязно попросил он. — Простите, я не курю, — Коля смутился и от волнения перешел на вы. Парень хмыкнул, дыхнув на Колю запахом дешевого алкоголя смешанного с энергетиком. Оказалось, что он сидит очень близко. — Так может, угостишь тогда пивом? — резко и клацая зубами от холода сказал парень парень и засмеялся, — Пойдем, еще успеешь купить! Потом можем ко мне зайти. Словно летя с самой заковыристой горы в аквапарке чувства понеслись в груди Коли сменяя друг друга захватывающим дух калейдоскопом. Истеричное веселье, слезливую тоску, сменяло безумие и решимость. А снаружи наползающая с реки сырость и холод пронизывали все его тело, коченели руки и ломило лоб. С сарказмом, в котором был скрыт вызов и смертельное отчаянье, он спросил: — Что, заюш, так не терпится мне отсосать? Парню показалось это обидным, он гневно сжал тонкие губы и сердито отвернулся, не делая, впрочем, попытки уйти. Его только что выгнали со вписки, где он отказался быть полюбезнее с хозяином вечеринки, толстым неопрятным мужиком средних лет, и съездил ему по лицу. Он был зол и обижен на весь мир. Коля видел сбоку его дрожащий от холода или обиды подбородок и улыбался. Пацан был немного похож на того, кто преследовал его во снах, все вдруг стало казаться нереальным, и Коле нравилось, что с ним можно говорить так, как он никогда бы не осмелился говорить с Алексеем. Парень вскочил, шатко покачнулся и резко кинул: — Ну так идешь или нет? Мне похуй, ждать не буду. Со смехом Коля ответил: — Ну а кому не похуй, что тебе похуй? Но почему бы нам и не выпить немного и не поразвлечься, — он запнулся, — Леша? — Гриша, а не Леша! Давай я впереди пойду, а ты за мной. — Веди же скорее, — с театральным пафосом произнес Коля, прострав руку в темноту. Ему все еще казалось, что это какой-то спектакль, когда реальность не вполне реальна и люди могут бех опаски притворяться, кем угодно, даже собой. Леши становятся Гришами, а скромный первокурсник опытным извращенцем. В какой-то момент он едва не потерял из вида сливающийся с темнотой силуэт. Гриша шел быстро, но было видно, что его немного качает от выпитого. Около крохотного полуподвального магазинчика он остановился, подождал Колю и взяв у него из рук карту, нырнул внутрь, за выпивкой. Коля сделал пару шагов по тротуару и прислонился плечом к холодной железной ноге фонаря. Какое странное место. Он всю жизнь жил в этом районе, но этого магазина словно бы и не видел никогда. Он закрыл глаза. На улице было тихо, у него на душе — спокойно. Как у приговоренного к казни, когда отшумела суета приготовлений, прогрохотали шаги расстрельной команды и наступила торжественная тишина, на секунду до того, как ружья откроют ему тайну смерти. И зловещим криком «пли» откуда-то издалека прозвучал резкий голос: — Ты че тут? Еле нашел тебя. Стоит за фонарем морду прячет... Я уж думал ты ушел? Коля сбросил с себя наваждение и ответил громко и весело: — Без выпивки? Это же самое важное! Сегодня без выпивки никак нельзя, Гриш. — А тебя-то как звать? Я хотел позвать, да ты же не сказал. — Меня зовут немного странно, Экс. Как Экстремист, но ты можешь называть меня просто - Экс. Так получается ласковее, как раз для наших близких отношений, — забалтывал он парня. — Да не бывает таких имен, ты же не собака. — Самое настоящее имя, мне даже дома так зовут. Экс иди сюда, экс иди туда. Разве я буду тебя обманывать?! Оцѣнили 0 персонъ