Не отступать и не сдаваться

После — поистине чудесного — исцеления Ли Ляньхуа Фан Добин словно прилип к нему. Ли Ляньхуа приходится пускать в ход все имеющиеся таланты, чтобы держать неугомонного Сяобао хоть на каком-то расстоянии от собственного тела и от собственного сердца. Хотя в последнем он не слишком преуспел. Но об этом известно только самому Ли Ляньхуа. Он даже использует некоторые приемы из арсенала Ли Сянъи, который играючи избегал нежелательных контактов подобного рода. Но что-что, а упрямство Фан Добина точно войдет в легенды. Он обижается, дуется, уходит — и неизменно возвращается. Хуже того, теперь он иногда раскусывает хитрости Ли Ляньхуа, словно орех. Он многому научился. И научится еще большему. В том и проблема. Да, теперь Ли Ляньхуа несомненно чувствует себя живым. Чувствует раздражение, злость, усталость, порой беспомощность перед напором Фан Сяобао. И боль как главное свидетельство жизни. Ли Ляньхуа больно отрывать от себя Фан Добина, больно причинять ему боль. Но разве есть другой путь? У его ученика определенно блестящее будущее, с этим согласен даже Ди Фэйшен, а его мнению Ли Ляньхуа доверяет. Поэтому продолжает отталкивать Сяобао — последнее, что он хотел бы делать в жизни, если бы все было иначе. Надеется ли он, что все получится? Честно говоря, Ли Ляньхуа не уверен, но попробовать стоит, иначе он просто перестанет себя уважать. Его тактика в итоге приводит к одному из предсказуемых вариантов — Фан Добин взрывается. В ответ на очередную колкость Ли Ляньхуа он вскакивает, откидывает за спину волосы — Ли Ляньхуа не может не любоваться этим привычным движением, этой юностью, порывистостью, горячностью… — Объясни мне, что все это значит? — требует Фан Добин. — О чем ты? — начинает выкручиваться Ли Ляньхуа, призывая на помощь Ли Сянъи, потому что опасается не выстоять в одиночку против разгневанного Фан Добина. Того уже не остановить. — О том, что ты пытаешься сделать. Ты обращаешься со мной даже хуже, чем в самом начале. И я хотел бы знать, почему. Хотя знаешь, Ли Ляньхуа… Фан Добин произносит его имя так, как никто другой не позволяет себе, не умеет, не может — как самый близкий ему человек, который имеет право и на злость, и на дерзость. — …Знаешь, Ли Ляньхуа, я догадываюсь, к чему это все. Ну, расскажи, какое будущее ты мне придумал? — Ты же знаешь, что не придумал. — Ли Ляньхуа смотрит в сторону. — Твое будущее в самом деле может быть необыкновенным. Ты можешь стать одним из величайших воинов цзянху. Можешь сделать карьеру при императорском дворе, если пожелаешь. У тебя есть семья, происхождение, деньги, невеста, которая согласна ждать. Ты можешь получить почти все, что захочешь. Ты действительно хочешь прожить свои дни в безвестности? Не будет ли это огромной глупостью, попусту растраченной жизнью? Возможно, сейчас ты считаешь иначе. Но через пять, десять, двадцать лет? Когда твои волосы покроет седина, о чем ты будешь думать, глядя в зеркало? Фан Добин усмехается. Ли Ляньхуа хорошо знает эту его усмешку и любит ее, но сейчас она настораживает. — У тебя ведь все это тоже было, — говорит Фан Добин, вызывающе подбоченясь. — Слава лучшего клинка цзянху, клан, люди, которые боготворили тебя и шли за тобой, девушка — первая красавица этого мира. Ты был счастлив? — Я был глуп, — говорит Ли Ляньхуа. — И ты напрасно сравниваешь себя с Ли Сянъи. У вас разные условия. — Хорошо, — непривычно спокойно соглашается Фан Добин. — Допустим, я послушаю тебя, и через двадцать лет увижу в зеркале почтенного чиновника, отмеченного милостями императора, в прошлом первого мастера клинка или кем ты там еще меня видишь — почему ты уверен, что тогда я не пожалею? — О чем ты можешь пожалеть? — спрашивает Ли Ляньхуа — и совершает ошибку. Потому что Фан Добин совершенно готов к ответу. — О чем? О том, как скрипят колеса твоего терема. О том, как лает Хулицзин по утрам. О тренировках в лесу с главой Ди. О расследованиях, которые мы ведем вместе. Он делает шаг вперед. Теперь он совсем рядом. — Я могу пожалеть о всех тех утрах, когда не просыпался рядом с любимым человеком, которому хочу улыбаться не так, как другим. Могу пожалеть о том, что не видел, как он поливает свой редис, не слышал его шуток, не отвечал колкостями на колкости, не заваривал ему чай, не ел его ужасную стряпню. — А еще, — Фан Добин наклоняется чуть ближе, и розовый отсвет на его щеках почти незаметен за прямотой взгляда, — я могу пожалеть обо всех тех ночах, что мог бы провести с ним. Они были бы счастливыми и жаркими, и после них мне хотелось бы жить. Не просто проживать день за днем, а наслаждаться ими, чувствовать вкус, держать в руках. Чтобы все это было гораздо большим, чем просто близость двух людей. Я бы хотел провести жизнь с любимым человеком… конечно, если бы он тоже желал этого. Слова и взгляд Фан Добина горячи, и жар заполняет тело Ли Ляньхуа. Он никогда не позволял себе мечтать о подобном, потому что знает — у него нет на это права. Он не может забрать еще одну чужую жизнь для себя, на этот раз точно только для себя. Фан Добин смотрит на него и, кажется, что-то понимает. В его глазах сверкают молнии. Его новоявленной выдержки хватило ненадолго — щеки краснеют, а голос гневно повышается. — Почему, почему ты опять считаешь возможным решать за меня? Это моя жизнь, мой выбор. Перестань считать меня ребенком. Я сбежал от брака с принцессой до того, как узнал тебя. Я решил стать сыщиком еще до встречи с тобой. Я таков, каков есть. Я люблю тебя, — признает он бесхитростно и зло. — Но это не значит, что все, что я делаю, делается ради тебя. Я сам способен решить, что мне нужно. Если вы с Ди Фэйшеном решили, что имеете право вмешиваться, потому что старше и якобы умнее… Он привычно не находит слов, сжимает и разжимает кулаки и вылетает за дверь. Ли Ляньхуа не может сдержать нежности, затапливающей сердце. Честно говоря, он не представляет, как будет жить без своего Сяобао. Может, поэтому он недостаточно настойчив? Может, поэтому он не может найти подходящих слов, чтобы прогнать его раз и навсегда? — Сяобао, — шепчет он, уткнувшись взглядом в остывший чайник. — Фан Сяобао… Ты заставил жить мое тело, зачем ты хочешь заставить жить еще и мое сердце? Он говорит очень тихо, но застывший на ступеньках Фан Добин слышит. Его кулаки разжимаются, а выражение лица становится еще упрямей. Он кивает сам себе, словно заключая договор. Теперь он точно никуда не уйдет.