Ромашки

Рома Мокривский сидел перед экраном, напрягая зрение на цифры, что были на экранчике монитора. Картинка была четкой, но он чувствовал себя иначе. В голове кошки шкодили, а в желудке — свербела тошнота. Он помнил, что каждый раз, когда Вадим Козаков проявляет к нему нежность, у него подступает тошнота и страх, что его друг увидит его состояние. Это всегда происходило: шутки, легкое прикосновение плечом, пересечения взглядами или просто тогда, когда они общались. Эти моменты становились мукой, когда Рома осознавал, что деться ему некуда. А после очередного стрима, где тот уходил в уборную раз десять, он просто улегся на свою кровать не в силах что-то сделать, ведь из него вышло столько ромашек, которых хватило бы на букет каждой девушке, даже летом их не так много растет на лужайках. Рома понял, что надо меньше контактировать с Вадей, потому что до хорошего это точно не доведет. Яркое утреннее солнце освещало его румяные щеки, оттеняя бронзовые волосы — он выглядел так, как будто сам был частью этой весны. Рома улыбнулся, но внутри него что-то снова закололо, а мысли стали путаться. Вадим подошел, положил руку ему на плечо, и тошнота накатила как волна. В голове пронеслась случайная мысль: «Может, я уеду подальше и это все пройдет?» — но тут вновь его плечо под чужой ладонью, и он стиснул зубы, чтобы не сорваться. — Ты как, нормально? — Вадим пригляделся к бледному парню, будто распознавая в нем нечто непонятное. — Все в порядке, — выдавил из себя Рома, хотя в душе завязывались клубки отчаяния, что путались с каждым разом, как тот их распутывал, приводя частенько аналогию с проводными наушниками, он хмыкал от совпадения и такого глупого. Впрочем, наступил вечер и тот стал переломным. Забавный момент, вселенская случайность или попросту высокая температура — Рома вдруг, безо всякого предупреждения, наклонился и поцеловал Вадима. Легкий, короткий поцелуй, но настолько наполненный смыслом, что завертел и сломал все остальные чувства, как хрустальную статуэтку. Теплые и мягкие губы, отдавали привкусом черешни и табака. В этот момент Рома не понимал, что происходит; лишь потом, когда он отстранился и увидел недопонимание на лице Козакова, осознал всю полноту своей ошибки. В карих глазах можно было прочитать отвращение со злостью, поэтому Мокривскому стоило поскорее сбежать, иначе он точно живым не выйдет оттуда. — Это случайно, я… — Рома начал лепетать строчки, которые несли в себе лишь беспокойство. Он в панике продолжал оправдываться, скрывая свое ужасное состояние и накатываемую истерику. Но Козаков, кажется, не заметил его слов — настойчиво игнорировал всякие попытки оправдать действия. Рома упал в мрак, похожий на черную бездну, что лишь затягивала и поглощала своей черной субстанцией тело парня. Несколько недель спустя, когда в виртуальном пространстве их общения никак не менялось, а Рома страдал в одиночных муках, он начал понимать, какая пропасть возникла между ними. Вадим не замечал его, игнорировал сотни сообщений и звонков. На его стримах заметили девушку — милая, добрая, она, похоже, его любила как и он её. Роме становилось всё хуже. В телесной оболочке бушевали страх и тревога. Он уже не мог скрывать свои симптомы, и с каждым утром становилось всё тяжелее вставать с кровати. В очередной раз после просмотра стрима Вадима и старых видео, что были записаны на телефоне Ромы, он оказался в ванной, а к горлу подкатывала тошнота. Сердце стучало, дыхание перехватывало, и изо рта вылетали не белые ромашки, которые привык видеть Мокривский, а алые. Ромашки окрашенные в собственной крови оставались на белоснежном фаянсовом унитазе, марая не только его, но и пол, да и в принципе всю территорию рядом. Судьба шептала об отчаянии, когда Рома вновь смотрел на свое изнуренное отражение в зеркале. Слишком поздно, чтобы что-то исправить. Опустив взгляд, он увидел открытую переписку с Козаковым и свои сообщения, которые остались непрочитанными — простые слова, полные боли, но столь же бессильные пред огромной стеной. В это время Вадим был с другой. Ему больше не нужны были кольца невидимой зависимости от Ромы и дружба, которая, итак его спустя года изнурила, ведь сияло что-то более яркое. Словно находясь в гробу, он закрыл глаза. Пронзительное безнадежие разрывало грудь, пока последний вдох заползал в его лёгкие. Окончательно потеряв силы, отхаркивал алые ромашки, понимая, что потерял всё — и дружбу, и надежду. В ванной раздался тихий шепот: — Прости, Вадим…