Часть 1
5 ноября 2024 г., 10:50
За последние пять минут, Тав делал недовольное лицо в среднем каждые тридцать секунд.
— Я так понимаю, что двадцатистраничное хвалебное послание от лорда Гист-мэнора тебя не впечатляет, — говорит Император.
— Бессмысленная напыщенность, — отвечает Тав. — Как лорд подвала «Эльфийской песни», ты ежедневно делаешь гораздо больше, чем эти дураки.
Он бросает стопку пергамента в мусорное ведро, и завершает свое шествие по комнате у стола Императора. День только начался, но он был занят, и от него исходят множественные смешанные эмоции: раздражение, предвкушение и решимость.
— Кстати, с Днем Возвращения! Ты не должен работать.
Император наконец многозначительно поднимает взгляд и откладывает перо.
— Рейвенгард произносит речь, — продолжает Тав. — Уверен, ты в курсе. В День Возвращения — когда легендарный герой вернулся из своего великого путешествия — Великий герцог обычно много говорит о Балдуране, основателе Врат Балдура. На самом деле, вся речь обычно о нем.
— Уверен, что Улдер Рейвенгард получит множество восхвалений от гражданских, — сухо говорит Император.
— Лучше бы так и было. Ну давай же, ты не можешь провести весь день за расчетами. Я этого не допущу, — Тав обнимает рукой плечи Императора, и показывает ментальную визуализацию того, как так же выбрасывает все эти бумаги в мусорное ведро. — Твои формы могут быть заполнены, а влияние расширено завтра. Вместо этого ты хорошо проведешь время.
— И под этим ты понимаешь прослушивание речи Рейвенгарда?
— В Просторе будут празднества! И еда от поставщиков, прибывающих из-за пределов Побережья. Знаешь, половина причин, по которым мне нужно время от времени покидать город состоит в том, что вареные морепродукты через день надоедают.
— Вероятно, тот период, проведенный в поисках припасов в перевернутых фургонах и полусгнивших ящиках был как-то связан с этой потребностью в диетическом разнообразии.
— В дороге ты делаешь то, что должен. Сегодня идеальный день — пасмурный, но не слишком холодный, — Тав потирает руки Императора. — Конечно, мы можем остаться тут. Как пожелаешь. Все, что угодно, только не за этим столом.
Император размышляет, а затем встает, чтобы принести свой плащ.
Небо над Верхним городом действительно приятно облачное, со стелящейся до щиколоток пеленой тумана. Тав выбирает маршрут через торговцев едой, избегая большого скопления людей. Эльф перебегает от прилавка к прилавку, пробуя клецки из Пограничных Королевств, и булькти — выпечку, популярную среди полуросликов из Луйрена. В какой-то момент, собирая сувениры и закуски, у него оказываются маргаритки в волосах и цветные стеклянные булавки на шляпе.
Император подключается к ощущениям Тава, наслаждаясь вкусом карри, аниса и гвоздики, и слушает, как бард высказывает обычные для опытных путешественников жалобы на пресность еды местных пабов по сравнению с этими закусками. Хотя в настоящее время Император недостаточно осведомлен, чтобы судить, он считал простоту еды Врат Балдура сильной стороной — свежесть ежедневного улова, щепотка соли, ломтик масла из козьего молока и еще теплая буханка хлеба. И, конечно же, во время длительных морских путешествий, Балдуран едва ли мог позволить себе привередливый вкус.
Возможно, он сентиментален. Конечно, мозги для него имеют вкус, но описание вкуса радости или страха в основном метафоричное.
— Граждане Врат Балдура, — говорит Улдер Рейвенгард с временной сцены, созданной специально для этого события. За его спиной возвышается одна из многочисленных статуй Балдурана. В Просторе их обычно нет, но эта была перенесена по случаю. — Благодарю вас за то, что вы присоединились к нам в этот знаменательный день.
— О, это одна из моих самых любимых, — говорит Тав. Он имеет в виду статую Балдурана.
Император подыгрывает ему.
— Что делает ее твоей любимой?
— Посмотри на детали. Я думаю, она единственная, к которой не прицепили шлем, — смеется эльф. — Мне особенно нравятся уши. Они вырезаны неоднозначно. Ты же слышал, что это спорный момент? Не понимаю, почему людей это волнует. Город на семьдесят процентов состоит из людей, так что дело не в культуре. Ну, и ты никогда не казался мне особо…
Император быстро отводит взгляд.
Воспоминание: его мать читает со скрученного от времени куска пергамента. Генеалогическое древо. Фамилии утрачены, связи поблекли.
— Я не помню, насколько эльфийским могло быть мое происхождение, — говорит Император. Он вновь пытается сосредоточиться на чертах лица его матери, но многим сохранившимся подробностям его прежней жизни не хватает четкости иллитидской памяти. Шелковая тень.
Тав украдкой смотрит на него, неуверенный, не слишком ли это деликатная тема.
— Ну, у многих людей есть некоторое! Теперь это едва ли имеет значение… И, по крайней мере, ты можешь не беспокоиться о сложностях… хах, эльфийской реинкарнации и ее экзистенциализме, о твоей душе, скачущей по Арвандору как резиновый мячик. Знаешь, они также делают статую мне и устанавливают ее в Высоком Зале. Мы будем соседями!
Император проецирует свою позабавленность.
— Я слышал. Боюсь, у меня есть надежные сведения о том, что твоя петиция о повторном использовании той, что ты приобрел в Цирке Конца Дней, будет проигнорирована.
— Людей пугает небольшая художественная нагота? Печально. Ты же не заставишь меня избавиться от нее, правда? — жалобно спрашивает Тав.
— То, что ты держишь в личных хранилищах Счетной палаты — твоя забота. Боюсь, у меня есть надежные сведения о том, что твоя петиция о демонстрации твоей обнаженной статуи в «Эльфийской песне» будет также проигнорирована.
— Тирания хозяина помещения, — говорит Тав, качая головой и ухмыляясь. — Но тебе ведь это нравится, верно?
— Я предпочитаю оригинал, — осторожно отвечает Император.
— Настоящая вещь гораздо лучше статуи, — соглашается Тав, поглаживая подбородок Императора, когда проходит мимо, к следующему прилавку.
Со сцены слышится:
— Празднуя сегодня основание нашего города, мы должны воспользоваться возможностью обдумать то, за что мы выступаем — и о том, что должно быть пережито, несмотря на каждую сотрясающую мир катастрофу, каждого бесчестного злодея из легенд, каждую попытку уничтожить нас. Мы выживаем, — радостные возгласы и свист из толпы. — И мы помним. Сегодня мы чтим великого героя — великого человека.
На уровне человеческого пояса в толпе ощущается нервное движение и нервный разум. Каким-то образом, беспризорник из Нижнего города пробрался через Старые Врата и бродит среди прилавков с едой.
Император выслеживает на рынке ребенка с быстрыми пальчиками. Пока пропало лишь несколько рогаликов, но это вряд ли закончится хорошо — или приведет к улучшению отношений между Верхним и Нижним городом, если знаменитая своей немногословностью Городская Стража случайно забьет сироту до смерти. Когда он приближается, Император стаскивает с оставленной без присмотра тележки яблоко, и протягивает его этому ребенку.
Мальчик изумленно смотрит снизу вверх на маскировку Императора. Вместо благодарности — удивление и настороженность. Как правило, благодарность не выживает на улицах.
Конечно, яблоко — это решение голода на два часа. Император снимает с пальца сапфировое кольцо и также бросает в ладонь мальчика. А затем он советует сироте уйти, прежде чем мимо пройдет Стража.
Когда мальчишка убегает, Тав медленно подходит, излучая восхищение.
— Тебе всегда нравилось раздавать свои вещи?
Император видит, куда ведет эта тема. Тав тоже видит и шевелит бровями.
— Это упражнение?
— Назвать положительную характеристику Балдурана, основателя Врат Балдура? Почему бы и нет. Расскажи мне, — Тав протягивает руку, легко ориентируясь под иллюзией Императора, чтобы обернуть его щупальце вокруг пальца. — Почему его так любят? Безусловно, у нас должна быть какая-то причина любить его настолько сильно.
— Он мог быть щедрым, да — слишком. Когда он был юным, этим пользовались.
Губы Тава кривятся.
— Щедрый! Сколько стоило построить целую городскую стену? На данный момент ты можешь приписать себе все заслуги за его деяния.
— Дело было не во владении золотом, — говорит Император. — А в его получении. Он едва ли был выдающимся финансовым управляющим.
— Нет, мало кто может конкурировать с иллитидом-бухгалтером, — ухмыляясь, говорит Тав. — В конце концов, ты снова разобрался с моими налогами.
— Простой благодарности будет достаточно. Тебе нет нужды…
Тав уже открывает свой кошелек и в мгновение ока оказывается на другой стороне улицы, выбирая несколько украшений у ювелира — кольцо на замену, набор ажурных наручей и соответствующий комплект для ног — блестящее чеканное золото. Император любезно надевает кольцо и наручи, а затем садится на скамейку, чтобы Тав поставил его ноги себе на колени и пристегнул комплект на лодыжки.
— Нелегко управлять таким городом, как наш. И это не только вопрос великих подвигов, но и рутинная работа — обыденный, утомительный, но обязательный ежедневный труд. Балдуран не просто основатель нашего дома, но неутомимый пример того, что требуется для поддержания такого города, как наш — со всем его хаосом, разнообразием и свободой, — говорит герцог Рейвенгард. — Здесь, во Вратах Балдура, у всех есть возможность начать новую жизнь без осуждения, вне зависимости от их прошлого. Так давайте же помнить, что каждый день — новый день. Новый шанс, новое «я» для всех нас. И, независимо от того, кем мы станем, этот город — наш дом.
— Ты и для него речь написал? — спрашивает Император.
Оставаясь на скамейке, он наблюдает, как Тав скачет между еще двумя прилавками с едой, прежде чем вернуться и ответить.
— Знаешь, люди действительно меняют свое мнение.
Император тянется к разуму Тава, уговаривая его, пока эльф не показывает ему воспоминание десятидневной давности.
— У вас было собрание.
— Дипломатично, но строго, — самодовольно отвечает герой Врат Балдура, размахивая шипящим шампуром. — В этом и заключается ключ к разговорам с Рейвенгардом — нельзя быть слишком бесцеремонным, иначе это выведет его из себя, но ты должен твердо настаивать на своем. Помогает также напомнить ему о том, что ты спас его жизнь и город, и к тому же добился того, чтобы его инициатива была принята месяц назад, — пауза. — В любом случае, я надеюсь, это была удовлетворительная речь.
Он подносит ко рту палочку и откусывает от одного из кольцевидных кусков мяса. Император смакует его ощущения.
— Это кальмар, — говорит Тав. — Просто пальчики оближешь. Мой любимый, и я думаю о нем все время.
Император берет кусочек.
— Тебе стоит есть кляр?
— Нет. Я буду в порядке.
Тав смеется над этим, но съедает жареную корочку со следующего куска, прежде чем просунуть руку между щупальцами и положить его прямо в рот Императору. Его пальцы касаются зубов Императора.
Через Тава он может оценить остро-сладкий соус, в который был окунут кальмар, в то время как текстура его плоти все еще приятна для непосредственного наслаждения Императора. Он наблюдает за тем, как ест Тав и, когда капля масла стекает из уголка его губ, Император вытирает ее щупальцем. Ухмылка Тава становится шире.
— Просто я думаю, что тебе стоит ценить весь твой значительный вклад в процветание города, несмотря на великие деяния, — говорит он.
— Это можно устроить.
— О! — Тав притворяется удивленным.
Затем берет его за руку, и они уходят.
***
Есть скрытый утес с видом на океан, на который Тав любит приходить, чтобы посмотреть на звезды. Он достаточно далеко от города, поэтому сюда не доносятся никакие звуки, кроме как от небольшого пресноводного ручья неподалеку и рева волн далеко внизу, и он укрыт от ветра и солнца хорошо затененным выступом. Они лежат на холодной траве, некоторое время наблюдая за китами, а затем Император слышит напевание Тава. Он тянется разумом, дальше, не ища в этот раз воспоминание, и в ответ чувствует бардовскую магию Тава, на полпути встречающую его псионику. Сегодня в разуме Тава царит некоторая тревога. Ее источником является то, что он осознает, что Император узнает о ней через их связь. — Ох, это глупость, — говорит Тав. — Не беспокойся об этом. Особенно осведомленный о призраке Балдурана, он изо всех сил старается сделать этот день позитивным для Императора. Несколько смущенный тем, что это всплыло на поверхность — и еще более смущенный своей собственной реакцией на свою же реакцию. — Я знаю, что не должен, — ворчит Тав. — Ты же знаешь, я едва ли стал осуждать, но обычно ты последний человек, который стал бы смущаться, — с любопытством говорит Император. — Именно. Обычно я в этом гораздо лучше. — Понимаю. Есть оттенок ртутной меланхолии. А затем Тав вздыхает, перекидывает руку через грудь Императора, а свою шляпу — на траву. Вдыхает и делает долгий выдох. Его пульс замедляется, и он перетягивает все свое внимание на ощущение травы под ладонями и руку Императора на своем боку. — Скажи, ты веришь, что ты — это твой разум? Что нет различия между ним и твоим «я»? — Настолько же, насколько ты считаешь себя синонимичным со своей душой. — И все же, мой разум иногда генерирует мысли, которые не имеют смысла, и которые я могу игнорировать и отстраняться от них с помощью ментальных упражнений. Я не считаю, что они — это я. У тебя это работает иначе? — Я понимаю, — говорит Император. — У иллитидов действительно иногда возникают непроизвольные импульсы: например, способность развивать фобии — это необходимость функциональной лимбической системы. Все живые существа обладают инстинктом выживания, предназначенный для того, чтобы здраво реагировать на очевидные угрозы. Это мои бесчисленные высшие когнитивные функции, которые я бы отнес к ощущению «своего я». Он показывает это Таву — пусть и осторожно, чтобы это не было похоже на то, что он переехал не-иллитида телегой. Не то чтобы герой Врат Балдура, ищущий острых ощущений, возражал. Он описывает кулуары разума Императора как калейдоскоп, или бесконечное звездное небо. — И дело не в том, что непроизвольные мысли не возникают, — говорит Император. — Однако, в отличие от тебя, я могу сделать больше, чем просто отвлечься от нежелательных размышлений. Я могу психически удалить их. — И все же, ты этого никогда не делал, — замечает Тав, вспоминая Белин Стелмейн и определенный разговор в Астральной Призме. — Нет. Не делал. — Смутьян, — улыбаясь, говорит бард. — Они никогда не пустят тебя обратно в колонию. Роса искрится в его волосах и лепестках цветов в них. Тав непринужденно красив — как и большинство представителей его вида — хотя это ничто по сравнению с зеленой долиной его мыслей, увлеченным мастерством и дисциплиной. И, конечно, он также музыкант. Звучит постоянная мелодия, радостные ноты. Даже его печаль гипнотизирует. — Что? — спрашивает Тав. Его ресницы трепещут, когда Император натягивает их психическую связь сильнее. Просторы сознания Тава одновременно и сновидные и совершенно ясные — результат столетий еженощных медитаций, которые эльф проводит вместо сна. Продуваемые ветрами берега Чионтара. На границах его сознания зеленые поля сновидений наполняются светом, словно белые границы незаконченной картины, продолжение чего-то давно утраченного. В это мгновение Тава озаряет мысль — представление того, как должны выглядеть поля далекого плана Арвандора. Дом. Изгнание. Неспособность даже вспомнить, что было утрачено. Таков вечный цикл его вида. То, что время от времени тяготит его. — Скажи, если ты посмотришь достаточно внимательно, ты сможешь… откопать первобытные воспоминания? Из прошлого? — в разуме Тава есть великая тоска, тихое отчаянье от уже известного ответа — но также и искра надежды, поскольку Император, в конце концов, иллитид. Император смотрит. В разуме Тава есть намек на нечто далекое и непознанное, но оно настолько же ощутимо, как и следы, омываемые пляжными волнами. Император мысленно отстраняется, и говорит: — Я не могу. Если у тебя когда-либо были воспоминания о прожитых ранее жизнях, они удалены способом, недоступным даже мне. Тихий смех. — Верно. Множество людей пробовали разные варианты, чтобы хоть мельком увидеть. Воспоминания об Арвандоре не исчезли. Они просто должны быть… где-то еще. Недоступны для псионики, поскольку они не в разуме. Недоступны для магии по божественному указу. — Ты думаешь, что воспоминания о твоих прошлых жизнях хранятся в твоей душе? — Ну, либо это, либо огромное зернохранилище на небе, — говорит Тав. — Почему бы тебе не убедиться еще раз? Залезай. Тав садится за ним и начинает разминать его плечи. — Нет необходимости. Я ел мозги эльфов раньше, и никогда не извлекал воспоминания о прошлых жизнях или о Внешнем Плане, на котором обитают ваши души между реинкарнациями. Твоя теория может быть верной. — О? Мы намного вкуснее остальных? — Даже за столетия одной жизни можно получить огромный опыт, поэтому эльфы считаются настоящим лакомством. Не волнуйся. Ни одни из поглощенных мозгов не сравнятся с обычной прогулкой по твоим. — Льстец, — фыркает Тав. Он поглаживает руки Императора, текстура которых кажется ему подобной мягкой телячьей коже — а затем вниз, к большому пальцу Императора и перепонкам между пальцами. — Похоже, есть большие полосы жизни Балдурана, которые ты не помнишь — хотя у тебя есть важные кусочки, — тон Тава небрежен. — Верно, — говорит Император. — Их нельзя восстановить. Усилия были приложены. — М-м. Я бы сказал, что, хотя сейчас я не помню ничего из прошлых жизней, они все же составляют часть «меня». Император вздыхает, откидывается назад и закрывает глаза, в то время как губы Тава время от времени касаются его шеи. — …В этом есть зерно истины. Недостижимое и невидимое все еще существует. Старая поговорка о дереве, которое падает, но никто не слышит этого. Тав поворачивается и берет ногу Императора за лодыжку, ставит на свои колени и развязывает шнурки на сапогах. Даже после года носки, они почти новые и совершенно безупречные — преимущество того, что в них редко ходят. Сняв оба сапога, Тав начинает водить большим пальцем от пятки вверх, по направлению к ноге Императора, минуя его недавно приобретенные золотые аксессуары. Император проводит щупальцем по его щеке, а затем выдергивает из его волос оставшиеся, почти раздавленные маргаритки. Тав улыбается. — Все эти разговоры о разумах и душах заставляют меня думать, что мы не должны пренебрегать также обстоятельным разговором о теле. Чтобы охватить все темы, и все такое. — Ты приводишь убедительный аргумент. Тав откидывает капюшон плаща Императора, и его руки начинают возиться с застегивающей его брошью. Он поднимает ее — это герб Врат Балдура. — Ты все же оделся по случаю, — смеется он, поднося ее к свету, так, что символ корабля, плывущего по синему морю, сверкает. Он осторожно кладет ее в карман. А затем губы Тава медленно касаются ключицы Императора и жизненно важной артерии, находящейся параллельно ей. Зубы медленно вдавливаются. Император закрывает глаза, чтобы погрузиться в ощущения. Ментально соблазняет медленно посасывающего Тава укусить. Тав так и делает, и давление усиливается, пьянящее — на грани почти боли. Император кладет руку на затылок Тава, и эльф останавливается, отстраняясь, повинуясь легкому потягиванию за волосы. Терпеливо ожидает, пока Император размышляет, а затем направляет его обратно — оба вздыхают от ощущения Тава, томно целующего под щупальцами. — Что бы ты хотел сделать? — бормочет бард. Тав готов ко всему. У него на уме есть игра — если Император в настроении для соревнования — и приз, причитающийся победителю. У него в сумке есть лента, которую он может магически повязать на голом теле как бант, если Император захочет развернуть подарок и сделать все по-своему. А если же, напротив, Император просто расслабится и не будет выбирать… — Это сюрприз, — говорит эльф из-за ментального щита — впечатляющее усилие с его стороны. — В этом-то и суть. Безусловно, любопытство побеждает, а перспектива оказаться во власти Тава едва ли кажется недостатком. Воодушевленный его выбором, Тав расшнуровывает тунику Императора и наклоняется вперед, чтобы поцеловать каждый дюйм открытой плоти. Он, не торопясь, вытаскивает Императора из его брюк, губами прослеживая вену на внутренней стороне его ноги, посасывая его до появления отметин. Достаточно скоро Император оказывается обнаженным, за исключением недавно приобретенных золотых аксессуаров, сверкающих на всех конечностях. — И как бы ты хотел меня? Бард в ответ улыбается, ненадолго встает, чтобы отойти и сесть на край камня неподалеку, а затем просит его встать на колени. Император грациозно опускается перед Тавом, погружаясь коленями в мягкую траву. Он тянется, чтобы стянуть c Тава рубашку, но, когда его щупальце скользит к поясу, его нежно отталкивают. — Я в порядке, спасибо, — рука Тава перемещается на затылок Императора, очень мягко поглаживая, вызывая каскад покалывающего тепла. — Знаешь, у меня уже есть мой собственный день. Годовщина нападения Нетерийского мозга на город. Они собираются сделать из этого целое событие. Император изучает штаны Тава, подсчитывая шансы их успешного снятия в этом сценарии, против того, если его руки будут связаны. Ну, Тав, вероятно, в любом случае пожелает сделать это. День только начался. — Понятно. А я получу также День Основателя? — В этом вопросе ты также можешь получить все лавры. Поток эндорфинов, стремящихся из разума Тава, в комбинации с ощущением мозолистых больших пальцев, давящих на его череп, вызывают почти рефлекторную сонливость. Император позволяет своей голове всем весом упасть на ногу барда. Тав обут в высокие, замысловатые, шнурованные ботинки с узором из листьев. А затем рука, блуждающая по внутренней стороне щупальца, касается края рта Императора. С весомым намерением. Первоначальный рефлекс Императора — все еще отодвинуться, но другой рукой Тав успокаивающе сжимает его плечо. Поэтому Император откидывает голову назад и позволяет пальцам скользнуть в его пасть. — Твоя челюсть не устает, или что-то вроде, не так ли? — небрежно спрашивает бард. Большим пальцем он проводит по зубам Императора, словно оценивая, нужен ли клинку точильный камень. — Нет. Ловкие пальцы исследуют верхнюю часть рта Императора медленными, круговыми движениями, поглаживая мягкое небо. Тихий смешок. — Знаешь, тот факт, что ты все еще можешь говорить,будто это… — Это что? Ответом служит внезапное погружение пальцев вниз по задней стенке горла Императора. Он вздрагивает, замирает на месте. Пульс Тава яростно подскакивает — он очень остро ощущает зубы вокруг своего запястья. Тем не менее, его улыбка уверенна. Император остается совершенно неподвижным. — Ты никогда не перестаешь меня удивлять. Тав подносит другую руку, чтобы обхватить затылок Императора — одновременно поддерживая его в откинутом положении и не давая отстраниться. — Это увлекательно. И полезно, — рука Тава скользит дальше, продвигаясь вниз по горлу. Его глаза блестят, когда он чувствует пульсацию сжимающихся вокруг его конечностей мышц. Он погружается еще глубже, и его предплечье теперь полностью внутри. Медленно. К удивлению обоих, у Императора вырывается непроизвольный звук. Строго говоря, у иллитидов отсутствует рвотный рефлекс, хотя обструкция дыхательных путей все же вызывает автономную реакцию. Когда Тав погружается немного дальше локтя — Император начинает задыхаться. Тав отпускает голову Императора. Тот не двигается. — О, — бормочет бард. — Великолепно. Император отстраняется, когда мир начинает немного затуманиваться. Он вдыхает кислород, положив подбородок на колено Тава, в то время как рука медленно поглаживает его затылок, глубокими круговыми движениями по плоти над его мозговым веществом. Император стонет в бедро Тава. Тав начинает двигать рукой, но Император тянется щупальцем, оборачивая его вокруг запястья. — Снова? Император слегка дергает щупальцем, и слышит смешок, чувствует одну руку Тава под подбородком — поднимающую его голову, закидывая ее назад. Другая рука скользит обратно в его рот. — Я не должен удивляться. Да здравствует Балдур Храбрый, — воркует Тав. Это спорно, поскольку Тав — тот, у кого кольцо зубов иллитида сжато вокруг руки. Несмотря на усилия Императора, некоторые все же вонзаются. Тав улыбается. — Я знаю, что все еще очень сложно. Но на некоторое время все может быть просто, да? Нехватка воздуха сужает способность думать до чего-то пугающего. Даже разум иллитида, во всем его обширном великолепии, теперь стал лишь единой точкой нервов, плоти и желания. Он не может поддерживать более одной мысли одновременно, не говоря уже о ментальной связи с Тавом: есть только указание самому себе оставаться неподвижным, мягкие пальцы, с любопытством впивающиеся в стенки его пищевода, и замечание Тава о том, что он милый. К тому времени, когда Император снова может дышать, он обнаруживает себя лежащим на траве, в то время как влажная рука Тава гладит его между раскинутых ног. Он раздвигает бедра и закрывает глаза, расслабляясь, пока пальцы проникают в него. По умолчанию нет причин, по которым иллитид испытывал бы сексуальное наслаждение. Поскольку иллитиды не спариваются для размножения, функция данного отверстия вряд ли предназначена для совокупления — хотя данный принцип, с исторической точки зрения, никогда никого не останавливал — не говоря уже об одном полном решимости барде. К настоящему времени Тав продумал и методологию, и приятный ритм. Император чувствует, как одно из его щупалец захватывают. Направляют вниз, а затем его кончик прижимают к входу. Император услужливо садится и вставляет свой придаток в себя, двигая им внутрь и наружу в соответствии с движениями руки Тава. Темп милостиво медленный. — Кажется, это нравится тебе больше, — замечает эльф. — Не то чтобы раньше ты не наслаждался, но… — Хотя у этого тела нет определенной анатомии, предназначенной для подобного использования, я все еще оснащен превосходящей нейропластичностью. Моя нервная система гораздо более обширна и управляема, чем твоя. Она может быть перестроена в ответ на последовательную стимуляцию. — Перестроена, — глаза Тава блестят, почти черные, а зрачки расширены. — Ты имеешь в виду, теперь ты больше чувствуешь? — Как я уже сказал, я способен адаптироваться. — Часто это делая? — Тав отпускает его. Император раздвигает ноги шире, чтобы обеспечить лучший обзор, а затем продолжает движение — скользя щупальцем внутрь и наружу. Эльф смотрит на моргая. — Да. — И? Ты делаешь это? — спрашивает Тав тихим голосом, словно загипнотизированный. — Удовлетворяешь себя? — Я… — Император обнаруживает приятное тянущее движение. — Я обнаружил, что мои мысли кружат вокруг этого, особенно когда тебя нет рядом. — О, понимаю. Ну, я только рад помочь тебе с данной адаптацией, — Тав снова протягивает руку и его палец скользит вдоль щупальца. — Если я буду иметь тебя каждую ночь, каждый день, несколько раз в день — это ускорит процесс? Эту эволюцию «анатомии, не предназначенной для подобного использования»? — Ты можешь попробовать. Желание Тава обостряется, раскаляется добела. Водоворот ярких фантазий — взять Императора у стены, на его столе, у подножия статуи Балдурана на площади. Хватка Тава на мгновение усиливается, прежде чем он оборачивает одно из щупалец Императора вокруг своего предплечья — так, что кончик зажат между большим и указательным пальцем. А затем скользит этой комбинацией — плюс еще два пальца — внутрь. Растяжение внутри и сжатие вокруг щупальца Императора вызывают проносящуюся по телу содрогающуюся рябь удовольствия. Тав делает это долго, лениво, а затем начинает напевать. От запястий и лодыжек Императора раздается дребезжание — недавно приобретенные золотые украшения соответствуют тональности песни эльфа. И поножи, и наручи начинают подниматься, дергаясь вверх. Он позволяет потянуть, а затем подвесить себя в воздухе. Поножи дрейфуют в стороны, раздвигая его ноги. Тав просовывает между ними голову. Совсем как тело Императора адаптируется к их физической активности, разум Тава из-за частого ментального общения теперь соединяется с разумом Императора быстрее. Бард начинает отвечать на бессловесные желания Императора за доли секунды. В данный момент он направляет это умение на искусное использование своего рта. Император извивается, смутно осознавая, что он, должно быть, в данный момент ведет себя достаточно громко — и это нечто, что только подпитывает барда, который действует с голодом человека, который не ел несколько дней. (В своем разуме Тав шутит о своей любимой еде — на что Император не реагирует.) В какой-то момент Тав издает слабый гул, вибрацию в определенной точке, которая заставляет Императора дернуться: его ноги пытаются сдвинуться, но остаются неподвижными из-за удивительно неподатливых оживленных аксессуаров. Через минуту заклинание Тава ослабевает — анимированные объекты затихают, а их тяготение вверх исчезает. Император продолжает парить. Он чувствует между ног смешок Тава, но в остальном эльф послушно и безостановочно продолжает. От нейрона к нейрону скачут пьянящие искры удовольствия. С каждой волной длинные нервы иллитида вырезаются ловкими движениями серебряного языка Тава — словно художник, создающий скульптуру. Поначалу Тав сидел на камне, но с тех пор соскользнул на землю, поскольку Император дрейфовал все ниже и ниже. Когда Император замечает это, он позволяет себе парить вниз, к траве. Тав оставляет последний продолжительный поцелуй между ног Императора, прежде чем откинуться назад, чтобы перевести дух — его губы блестят. Император использует этот момент, чтобы потянуться щупальцами к поясу Тава, наконец стягивая его, а затем псионически отбрасывая в траву. Бард уступает с беззвучным смешком, закидывая одну из ног Императора на плечо, пристраиваясь и, наконец, получая свое собственное удовольствие. Он постукивает по бедру Императора, побуждая его задать ритм. Тав вставляет пальцы в гребни таза Императора, затем, как завершающий штрих, переворачивает его. Его хватка поначалу слабая, но, в определенный, полный энтузиазма момент, появятся синяки. Император не возражает. Зарывшись лицом в шелковую траву, он позволяет себе потерять счет времени. Лен и кожа — шероховатые на задней поверхности его бедер. Клевер, росистый и прохладный — на его коже. Ритм, неизменно ровный. Тав, бормочущий все более бессвязные поощрения. В конце концов, Тав возобновляет их психическую связь, потянувшись с помощью тайной магии. Как только Император закольцовывает связь со своей стороны, вся сила его удовольствия обрушивается на Тава, который не может больше сдерживаться. И так мир сужается до единственного момента, в котором существуют лишь они вдвоем. Если они особенно громкие, их заглушает грохот океана. Послесвечение Тава омывает Императора как мед. Это как оказаться в теплой реке. С другой стороны, сам бард по какой-то причине всегда кажется посткоитально энергичным. Он шелестит своей сумкой, доставая из нее полотенце. Он встает и смачивает его в ближайшем ручье, а затем согревает ткань заклинанием. — Однако, ты был прав насчет разума. Каждый раз его присоединение какое-то другое. Как сейчас проходит твоя телесная адаптация? Император вздыхает от приятной текстуры теплой мочалки, пробегающей по его телу. — Я уверен, что был достигнут достаточный прогресс. Тав, улыбаясь, подпирает голову рукой. Император притягивает его ближе. — М-м. Относительно того, как во все это вовлечена душа, я уверен, что почувствовал какое-то метафизическое покалывание. — Любопытно. — Мне определенно понадобиться больше данных. Давай, — Тав слегка подталкивает Императора, все еще распростертого под ним. — Могу ли я соблазнить тебя на еще один раунд? Император лежит совершенно расслабленный, его мысли плывут по течению. — Я не препятствую тебе, — отвечает он. Тав ухмыляется. И так ускользает остаток дня. Конец.
