Невидимые синяки

      Ему было 13, когда Тильда впервые подняла на него руку.       С тех пор это стало ее привычкой, и вместе с подростковым бунтом в его жизнь пришли школьные драки. Хороший способ оправдать все синяки и ссадины, не привлекая лишнего внимания со стороны учителей и органов социальной опеки.       В этом же возрасте он узнал, что такое фантомная боль. Смог выделить ее, отрезать от собственной и проанализировать. Только так ему удалось определить, что она принадлежала его соулмейту, а не стала следствием жестоких рук его матери или очередной травмы, полученной по неуклюжести.       Тильда не стеснялась бить его по лицу, да и в целом не избегала открытых участков тела, раскидывая улики своего родительского провала по канве его кожи, как неумелый преступник. Острые предметы с особенным усердием не использовала, только если под руку попадались, как в тот раз, когда ножницы так удачно оказались в пределах ее досягаемости и оставили на его ладони глубокий рваный порез.       Так что пульсирующая боль в районе грудной клетки совершенно точно ему не принадлежала. Наверное, его соулмейтка криворукая, раз умудрилась бритвой порезаться в таком неудачном месте.       Жаль бедолагу, но сама идея привела его в восторг.       Где-то там существует человек, которому на него не плевать, хотя бы потому что так сказала судьба, провидение, или какая там мифическая сила связала их таким соулмейтским благословением.       В нем снова загорелась надежда обрести нормальную семью. Не по кровной линии, так благодаря этой мистической силе, позволяющей разделить боль с человеком по ту сторону.       А физический дискомфорт — ерунда. С ним отлично справлялся перкосет из маминой косметички.       В 14 он понял, что его соулмейт тоже занимается спортом. Никакая другая причина не объясняла постоянные растяжения связок, вывихи, болезненные волны дрожи по рукам, которые он тоже чувствовал, когда противники особенно агрессивно пытались выбить из рук ракетку.       Это их уравняло в каком-то смысле, а то Аарон уже начинал чувствовать себя подонком за то, что заставлял свою соулмейтку страдать от похожего набора болевых триггеров.       Экси предоставляло больше возможностей для контроля ситуаций, в которых можно потенциально получить боль, как бы парадоксально это не звучало. Не приходилось играть в сапера с неустойчивым настроением матери, да еще и в ответ можно было наподдать, впечатать в борт и все такое.       Но вместе с этим открытием пришло и другое: его соул либо отчаянная, либо входит в тот мизерный процент людей, родившихся с нечувствительностью к боли, иначе не объяснить ее упорное игнорирование травм и рвение тренироваться и играть с ними.       В 15 Аарон проклял судьбу на чем свет стоит, потому что до него дошло, что его предначертанная, скорее всего, тоже сталкивается с домашним насилием. С одним весомым различием: его мать хотя бы не садистка. Она не практиковала пытки с использованием колюще-режущих предметов, не пинала его по почкам до потери сознания и не выкручивала руки до звездочек перед глазами.       Он проблевался в школьном туалете после особенно ожесточенной серии ударов по животу, которые никак не мог получить на дополнительном уроке по биологии. Жалко было прощаться с обедом, но это сущие мелочи в сравнении с тем, через что прошла его соулмейтка, так что он молча прополоскал рот и помолился, чтобы она дожила до встречи.       В 16 Аарон молил у нее прощения, когда ему удавалось всплыть на поверхность из омута боли и диссоциации. Он был заперт в ванной, и его раздражало вообще все, а Ники уже выслушал столько дерьма через эту проклятую дверь, что готов был сожрать документы об опеке.       Ему так жаль, что его соулмейтке пришлось пройти через это все вместе с ним, чувствовать его выкручивающую боль в суставах и мышцах, содрогаться в судорогах, ощущать оставленные им следы ногтей на коже.       Бодрствование превратилось в пытку, а ночью на ее место приходили кошмары, в которых отражение выбиралось из зеркала и предпринимало очередную попытку его убить, а он все никак не умирал, только просыпался, чтобы вернуться к ломке.       Он надеялся, что хотя бы приступы удушья до нее не добрались.       Следующие две недели он чистил зубы и умывался на кухне, потому что из зеркала на него все еще поглядывал доппельгангер.       Три ногтя, сорванные до корней попытками выбраться через дверь и окно, отрастали мучительно долго.       С тех пор Аарон не притрагивался к обезболивающим и противовоспалительным препаратам.       В качестве извинения перед своей соулмейткой он начал с особой тщательностью беречь себя от травм.       Поклялся самому себе, что не позволит ей и об бумагу порезаться, когда они наконец встретятся.

***

      Ему 19, и он знает, что скрывает пиджак Ваймака, небрежно накинутый поверх неожиданного гостя.       Несколько часов назад его рука взорвалась фантомной болью, и он чуть не потерялся в пространстве и времени от этой ударной волны.       А сейчас он смотрит на спящего Кевина Дэя, и система ценностей перестраивается. Воссоединение с соулмейткой переносится в корзину потраченных шансов обрести счастье, вместе с клятвами и обещаниями беречь себя и ее.       Потому что нет никакой «ее» и никогда не было.       Есть ворон со сломанным крылом, пульсирующая боль в руке, задыхающиеся под обломками песочных замков мечты.       Аарон стреляет у Эндрю сигарету и молча переживает этот удар. О, он хорош в молчании, игнорировании и сокрытии правды, так что с ним все будет в порядке. Он похоронит все свои надежды на том же самом кладбище, где закопал привязанность к матери и отношения с братом.       Тяжесть в груди напоминает о том дне, когда он чуть не откинулся в злополучной ванной от удушья, но слезы не идут, не пойдут уже, наверное, никогда.       Дэя жалко, конечно, у Аарона еще не атрофировалась эмпатия, он понимает, что это кошмар наяву национального чемпиона, крест на карьере и будущем, но с ним тоже все будет в порядке. Ваймак не даст ему утонуть в депрессии и поставит обратно на ноги, благо, они не сломаны.       С ними все будет в норме. По отдельности.

***

      Эндрю может забирать Дэя, Аарону этот груз не нужен. Пусть подавится своей новой игрушкой.       Не позволил стать братом, отобрал мать, и Дэя тоже пусть утащит в свою кроличью нору, ему нет дела до этих троих.       Больше нет дела.       Это все абсолютно не важно. И соулмейтская связь, посылающая Аарону отголосок пореза под ребром, не важна, может и дальше пытаться высечь из него искорку эмоции, это бесполезно, потому что он очень хорош в игнорировании.       У него отлично получается держать лицо, и только на поле он позволяет себе кривиться всласть от жестких бодичеков, которые заставляют его бок гореть ненастоящей болью.       Обиженный маленький ребенок тоже отыгрывается на поле за свои обманутые надежды: Дэю достается по полной, как только он оказывается в зоне досягаемости Аарона. Это помогает ему до идеала отработать силовые приемы, находящиеся на золотой середине между допустимым насилием и нарушением правил.       Он никогда не трогает его травмированную руку, он не мудак все-таки.       А вот сделать ему незаметную подсечку и вынудить его уйти в кувырок, чтобы не пропахать носом паркет — вполне допустимо.       На следующий день на тренировке не хватает одного нападающего. Всему виной его наконец-то проснувшееся чувство самосохранения и ушиб плеча, который все еще мешает Аарону спать на правом боку.       Он уговаривает себя, что это просто детская месть, а не насилие с поучительным элементом. Дэй просто понял, что не стоит прыгать по полю даже с легчайшим дискомфортом в голеностопе, а не Аарон его заставил это понять своим трюком.       Хоть что-то полезное, может, вынесет из своего вынужденного заключения в тренерской — больше не будет рваться на поле с травмами, придурок.       Аарон все еще предельно аккуратен в повседневной жизни, особенно рядом с Дэем, но причина уже другая. Ему плевать доставит ли он соулмейту неудобства, он просто не хочет попасться.

***

      — Необязательно добавлять романтику в нашу связь, ты знаешь? — говорит ему Дэй.       В позорном мотеле, где они остановились в ожидании Нила, пахнет пылью и плесенью, и это так сильно напоминает ему о детстве, что хочется заткнуть нос и рот. Он сбежал от призраков прошлого и кошмаров настоящего на балкон и жалеет теперь, что не утащил у брата сигарету-другую.       Когда Аарон понял, что ему предстоит делить односпальную кровать с Дэем, было уже слишком поздно переставлять на доске их тупого расселения шахматные фигуры. Ники уже уснул, а влезать в постель к кому-то из девчонок или распихивать Мэтта и Дэн на разные койки — настоящее кощунство.       Он знает, что все равно сдастся под тяжелым давлением усталости и сонливости, но оттягивает неизбежное.       Тело болит и ноет десятками очагов болезненных ощущений, день был абсолютно сумасшедший. В побоище возле стадиона ему прилетело пивной бутылкой по лбу и коленом по ребрам, а шею все еще жжет фантомным ощущением сомкнутых пальцев. Добавить сюда натруженные мышцы и последствия встречи с воронами на поле, так вообще не карта ранений получается, а сплошняком закрашенный квадрат Малевича.       И вот Дэй выбирается к нему на балкон с пачкой замороженного горошка, купленного супермаркете по дороге сюда, открывает свой тупой рот и прикладывает подарок к ноющим ребрам.         — Я давно знаю, — делает вторую попытку в диалог Дэй.       — С каких пор?       — Парковка и пощечина от Элисон. Я видел все своими глазами, Аарон.       — Поздравляю, гений.       Он раздражает, потому что заставляет думать и снова сожалеть обо всей этой соулмейсткой херне.       Будь они на первом или хотя бы на втором этаже, Аарон уже бы перелезал через ограждение балкона и делал ноги от этого разговора, но мотель пятиэтажный, а номера внизу все были заняты более удачливыми гостями.       — Я не расстроился, когда узнал, что это ты.       — А я расстроился, поэтому отъебись от меня.       Им все равно приходится спать в одной постели.       Аарон просыпается с рукой Дэя на пострадавшем в драке боку, и вскидывается, словно ему приснился кошмар.       Пугает не сама ситуация, а проскользнувшая в сонном сознании мысль о том, что он давно нуждается в его прикосновениях.

***

      Аарон вынуждает Эндрю отказаться от сделки и меняется комнатами, потому что его душит жизнь в одном пространстве с Кевином, его тошнит от роящихся в голове вопросов, а напоминания о руках Тильды приходят во снах каждую вторую ночь.       Он успешно топит себя в учебе и подготовке к предстоящему суду, ему ни к чему дополнительные стрессовые факторы.       А Кевин, к сожалению, стал стрессовым фактором номер один, как в том раунде игры в дженгу, где он умудрился вытянуть всего один брусок неправильно и подверг солидную конструкцию таким колебаниям, что хватило на нее дунуть, чтобы все рухнуло с оглушительным грохотом.       Аарон убеждает себя, что это всего лишь соулмейтская хрень пагубно на него влияет и заставляет избегать прикосновений с утроенной силой, сливаться с киномарафонов и искать компании Кейтлин чаще.       Он целует ее с большим напором, чем раньше, запутывается пальцами в волосах и оттягивает до шипения, сминает ее бедра под юбкой так, что остаются розовые пятна. Кейт нравится этот эксперимент, оказывается, капля острых ощущений в море наслаждения ее доводит до грани быстрее и эффективнее, но он все еще не чувствует ее боль и ненавидит себя за глубоко засевшую неудовлетворенность.       — Я нашел своего соула, — будничным тоном сообщает Аарон.       — Ох, милый, почему же ты все еще со мной?       Она не расстроена совсем. Их отношения были построены с самого начала на обещании разбежаться, как только кто-то из них найдет своего соулмейта, а до этого момента у них есть эксклюзивное право забываться в объятиях друг друга, потому что все мы люди, нам всем нужно чужое тепло и чтобы нежность затапливала до краев.       Аарону вполне хватало фальшивой нежности.       А теперь он хочет всю свою настоящую обтесать об скулы Кевина кулаками.       Но не получается кулаками, как бы сильно не хотелось, потому что его агрессия прикрывает куда более страшное открытие о самом себе: его сексуальная ориентация колеблется где-то между девушками и Кевином Дэем.       И не факт, что виной всему соулмейсткое проклятие, не оно нашептывало на ухо Аарону в школе, что Кевин красивый вообще-то, когда вот так загадочно улыбается репортерам. Не оно сбило к хренам дыхание, когда вороны нагрянули в раздевалку с контрактом для Эндрю. Не оно потом заставило в душевой топить возбуждение ледяной водой.       Аарон напивается до потери связи с реальностью и целует воображаемого соулмейта в уголок губ мягко-мягко, а потом отрывается вдоволь. Ненасытно, мокро, по-французски. Когда между его колен вклинивается бедро вполне реального, самого что ни на есть настоящего Кевина, в памяти воскресает Тильда с кулаками и забитыми в подкорку истинами о неприемлемости гомосексуальности.       Страх и омерзение поднимаются из самых глубин подсознания и заставляют его с силой сжать челюсти и врезать хорошо поставленным правым хуком.       Вместе с чужой кровью и слюной Аарон сблевывает четыре лонг-айленда и все выпитые за ночь шоты, благо раковина оказывается совсем недалеко.       Когда он заканчивает промывать желудок, Кевина в туалете клуба уже нет.       Утром об этом постыдном инциденте никто из них не говорит. О нем напоминает только разбитая губа и разделенная на двоих боль.

***

      Аарон впервые заговаривает на личной сессии с Добсон о матери, пытаясь окольными путями добраться до сути своей гомофобии. Психиатр, конечно же, будь она проклята, между строк читает и улавливает смысл даже без прямой наводки, но оказывается достаточно снисходительной, чтобы не ставить вопрос ребром. Все полтора часа они играют в кошки-мышки с призраком Тильды и выкапывают зарытые ей мины.       Ловушек оказывается слишком много.       — Спасибо за ваше доверие, — с улыбкой прощается с ним Добсон.       Ничего путного в ответ выдавить не выходит, но дверь он закрывает в этот раз мягче. Ни одна стеклянная фигурка на полках внутри не подскакивает от хлопка.       Это была разовая акция, на следующих сессиях он втягивает Добсон в разговор о медицине, потому что молчать уже как-то не в тему, а копаться в смутных обрывках детских воспоминаний сил нет.       На выходных Аарон перекапывает все доступные ресурсы на тему внутренней гомофобии и сходится на выводе, который устраивает и его противоречивые чувства, и дикого ненавидящего зверя.       Даже если его и привлекает Кевин Дэй, то можно оставить это при себе.       Некоторые идеи хороши только в теории, а на практике оказываются полным провалом, и Кевин прекрасно иллюстрирует этот принцип.       Идея о нем, составленная по впечатлению от публичного образа, статистике игр, оценке внешности дает неверное представление о настоящем, скрывающемся за всей этой шелухой человеке.       Так что, да, смотреть на него можно, а вот трогать? Не стоит.       Только жизнь снова доказывает, что Аарон неудачник.       Кевину к лицу счастье, и Аарон хочет плюнуть в его протеиновый коктейль, перевязать между собой шнурки его кроссовок, постирать все его ебаные джинсы с хлоркой, испортить книги о Римской Империи, утопить телефон в унитазе, устроить драку на тренировке.       Потому что его бесит то, насколько преображает лицо его соулмейта довольная улыбка, и бесит само это раздражение, от которого даже спрятаться не выходит, ведь этот ублюдок, сука, везде.       В столовой за соседним столом болтает с волейболистами о начавшемся сезоне и обещает поболеть за них на следующем матче. В библиотеке флиртует с сотрудницей в надежде избежать страйка за просроченные учебники. По пьяни промазывает и вваливается в их с Мэттом дверь, а не в свою законную, после чего утром приносит им кофе в качестве извинения за то, что помешал отдыху. Прижимается спиной к его голени на ночи просмотра кино, засыпает в кресле-мешке, пока Аарон добивает новую игру, передает электролитный тоник на перерыве, салютует с другого конца аудитории на совмещенной с его потоком лекции.       Везде, повсеместно, из каждой чертовой щели своим лицом светит.       Счастливая версия Кевина бесит больше, чем депрессивная, агрессивная и слишком погруженная в эскапизм.         Потому что притягивает сильнее.       Аарон уговаривает себя, что это всего лишь соулмейтское проклятие балуется с гормонами и нейромедиаторами на неподвластном ему уровне.       А потом пьяный Кевин прижимает его к зеркалу в ванной в Колумбии и снова все портит своим тупым ртом.       — Я засмотрелся на тебя раньше, чем понял, что мы соулмейты.       — Надо было отвернуться, придурок, — шипит Аарон.       Но не отталкивает, потому что он слабый, господи боже, святая дева Мария, спасите его грешную душу, он такой слабый для Кевина, накачавшегося пина коладой, честного до скрежета зубов.       — Когда Эндрю душил меня, первой мыслью было сказать, что он делает тебе больно, — продолжает Дэй, а его блестящие глаза выковыривают душу ложечкой, — Прости за тот пиздец, который был в Гнезде.       Аарон не может ему противостоять, окей? Не сейчас, не в этот момент обнаженной, болезненной искренности.       В игре в гляделки болтливый черт проигрывает, соскальзывает взглядом на губы, так очевидно прокалывается, но не следует в этом направлении, напротив, прячется во впадине между плечом и шеей.       — Прости, что я не оправдал твои ожидания.       — Заткнись, пожалуйста.       — Я знаю, что было бы намного проще, будь кто-нибудь из нас девушкой, знаю, Аарон, мне так жаль, что все пришло к этому бардаку, и я очень-очень хочу поддержать твое желание оставить все как есть, но я так больше не могу, прости.       И этого достаточно, чтобы сорвать чеку.       Аарон за волосы оттягивает Кевина от своего плеча и, глядя прямо в его блестящие от слез глаза, тянется за поцелуем, на этот раз прекрасно осознавая, кто перед ним.       Как же правильно ощущаются его губы, как он идеально открывает рот и подстраивает угол наклона головы под этот требовательный поцелуй.       У Аарона тает айсберг где-то в груди.       Возможно, это не проклятие вовсе.