King without a throne.

≪━─━─━─━─◈─━─━─━─━≫

      Чимин движется быстро и ловко, проскакивает незамеченным через покои, где двери высокие, деревянные и сделанные вручную искусным мастером. На них высечены изображения солнца и луны, мягкий свет дымчато рассеивается вокруг; их сопровождают необычайные животные, обладающие магией и тесной связью с природой: возле солнца гордо скалит зубы огромный тигр, а на луну воет свободный и сильный волк.              Однако далеко Пак улизнуть не успевает: мощная рука Государя останавливает его тщетные попытки тихо скрыться. Совершенно бесцеремонно его запихивают в комнату, где отдыхает сам Владыка.              - Куда ты собрался, мой драгоценный наложник? – саркастично бросает младший, наблюдая за чужой реакцией, которая незамедлительно последовала.              - Обращайтесь ко мне с должным уважением, о, Величайший! – требует, всплескивая в воздухе руками.        Поворачивается к нему боком, скрещивая руки на груди и хмурясь, но на лице сохраняя относительное спокойствие. И тут же чуть не теряет его, слыша грудной смех нечестивого сына великой династии. Одно лишь эхо его имени вызывает крупную дрожь по телу, что заставляет в подчинении склонить голову и ждать приговора. Чимин - воин, готовый сражаться до последнего, а значит с лёгкостью может противостоять даже такому могущественному правителю, как Чон Чонгук. И сейчас в нём ни грамма страха, но толика осторожности и намёк на предвкушение. Он стреляет пронизывающим взглядом прямо в стоящую позади фигуру, цепляя ненароком его молодое лицо, где сияет дерзкая ухмылка. Но не это беспокоит Пака, когда его глаза скользят ниже: на мужчине нет даже тонкой ткани, дабы надлежащим образом заслонить его выдающееся тело опытного вояки. Сколько усилий требуется Чимину, чтобы отвести взор от столь неподдающейся воображению похабной картины, - ему невдомек. Он уводит его в пол, становясь тише и отдавшись больше чувствам. Слух обращается против него, когда даже короткий вздох доносится отчётливо, а намерение сделать шаг познаётся ещё до того, как нога Государя оторвётся от земли.              Неизменно горячее тело и дыхание обжигают его спину и затылок, Пак застывает, пытаясь отгадать последующие действия горделивого бойца. Меч на его поясе покачивается при каждом движении. Он стоит так близко, что рукоятка упирается прямо в бедро прищурившего глаза Чимина. Тишина давит неподъемным грузом.              - Мой прекрасный и чистый. Птица, лишённая воли, но даже в клетке выглядящая недосягаемой и свободной, как ветер. Твой лик озаряет мою грешную душу, - Чон умещает руки на покатых плечах, прикрывая на миг глаза. Состязается с самим собой, контролируя истинные желания. Внутри бушует огонь, разрастаясь до такой степени, что, кажется, разрушает его изнутри.              - Что вы говорите, Владыка? Если вам нужны трофеи, которыми вы можете любоваться и обсыпать комплиментами, то путь вам лежит в зал почёта, - тон не терпит возражений. Чимин состоит изо льда, однако идёт трещинами от чужих слов. Только любящий человек может сочинять бравады и светиться праведностью. Громкий лепет его речей отзывается сладким трепетом по всему телу старшего.              - Я хочу любоваться лишь тобой, Наипрекраснейший. Твои крылья невидимы, но ощутимы. Когда светит солнце, тень от них падает на землю, раскрывая твою подлинную сущность. Позволь же мне вдохнуть полной грудью, прими мои слова так близко к сердцу, как сможешь. Ты сделаешь меня счастливым лишь одним словом. Твоя любовь будет греть меня даже в самые холодные зимние дни в сражениях, - Чонгук заканчивает свою пылкую речь, обвивая свои руки вокруг талии фаворита и блаженно улыбаясь. Наконец тепло окутывает всё его естество.       - А вы становитесь всё более искусным. Красноречие и лесть – вот те качества, коими вы переполнены. Кланяюсь вам в ноги за дерзость, но я уверен, что нашлись бы люди, способные оценить ваши лучшие стороны по достоинству.       Гордо вздернутый подбородок и отвернутое от Владыки лицо всецело говорили за себя. Грудь вздымалась чаще, а губы то и дело брали на себя весь удар: передние зубы явно болезненно впились в нижнюю. Он не может избавиться от чувства внутреннего диссонанса. Почему всё ещё стоит безвольно, когда нужно брыкаться и бороться за каждый сантиметр личного пространства? Почему с придыханием вслушивается в его угодливые, приторные изречения, принимая всё за чистую монету? При этом испытывая особую, жгучую обиду, разбавленную нехилым количеством злости. Казалось, он уже смирился со своей судьбой: отвергнутый всеми, кого любил, силой выдернутый из дома и порицаемый обществом. Однако что нас не убивает, то делает сильнее, верно?                     Настал тот час – неминуемый и оттого ужасно гадкий. Враги напали со всех сторон, и шанса не оставив на сохранение территории. Честь и корона – всё отданы ему. Чьё имя вслух произносят шёпотом, не забывая приставку величавую: Неуязвимый. И пало от его рук Царство, где Чимин на троне восседать в будущем должен был, унаследовав от отца престол.        Держать оборону от многотысячной армии не представлялось возможным, ресурсов хватило лишь на пару часов. Тяжёлый стук ботинок отдавался эхом по длинному, роскошно украшенному коридору. Каждый шаг мужчина чеканил, подбираясь всё ближе к покоям Его Величества.       Пак шёл по пятам за ним, алая жидкость стекала по мечу и доспехам, оставляя смертельный след на полу, словно для тех, кто уже испустил последний выдох. Он не мог позволить чужеземцу войти в Святая-святых – к его отцу, единственному родному человеку. Мать почила ещё при родах, навсегда лишив тепла своих ладоней.       И вот, он возносит меч над чужой головой, готовясь её срубить с плеч, как его прерывает до боли знакомый голос отца:       - Чимин, стой.       Острие тут же тянется вниз, повинуясь приказу, а затем и вовсе лезвие с грохотом падает, будто утратив свою пользу.       - Почему? – непонимание отражается на его лице, брови заломлены в ожидании ответа.       - Чонгук – новый правитель этих земель. Теперь он – твой господин.       Рушится фасад его мира, опоры больше нет, ибо слова бьют больно, выбивая почву из-под ног. Он даже не в состоянии возразить, чувствуя лишь онемение по всему телу. «Господин?». Кулаки сжимает так, что ногти до крови впиваются в кожу, смешиваясь с чужой и стремительно орошая в бордовый его одежду. «Господин?!». Ещё более яростно вопрошает у самого себя. Он теперь обречён склониться перед тем, кто убивает их людей, народ, за который Пак готов отдать жизнь? Служить тому, кто в руины превратил его дом, унизил отца? Тому, кто их поработил?       Он глядит на отца, в чьих глазах читает бегущей строкой: «Смирись». И ничуть не послушным был Чимин, однако на этот раз уступает. Нападать даже не было сил: ни физических, ни моральных.       Наконец взглядом встречается с Чонгуком, который за ним уже долгое время наблюдал. Тот смотрит с болью и пониманием. Будто с той же, что у него на сердце сейчас. «Господин?». Один и тот же вопрос витает в мыслях. И раздаётся громом среди ясного неба сильный голос, от которого известно всем будет: это конец.       - Ты не должен меня бояться, Чимин. Теперь всё будет хорошо.       В эту минуту его мир раскалывается пополам.                            Требуется много смелости, дабы взглянуть в лицо своим страданиям, не убегать и не закапывать их глубоко внутри, а попытаться отыскать источник. Никто не останется сломленным навсегда, путь к спасению прямо на поверхности – простить. Найти в себе силы простить по-настоящему, в том числе и себя: за ошибки и неправильные решения, слова, что скребут на душе. Прощение – это освобождение. От всего, что тянет в бездну отчаяния. Нужно дать себе немного времени. Оно исцеляет, позволив встать с колен, чтобы в конечном итоге обрести крылья и взлететь выше, чем когда-либо.       Было трудно, но Чимин смог. Сбросил балласт, который тяготил его всё это время. Более того – обрёл силу и стойкость духа, победил собственную ненависть, освободив место в душе для новых эмоций: счастья, сострадания и милосердия. Ныне он не заложник, а свободный человек. Нет, забыть невозможно, лишь целесообразно начать двигаться дальше. А прошлое воспринимать как плохой или хороший урок. Перестав в Чонгуке видеть врага, тот открылся ему совсем иной личностью. К Повелителю появилась преданность высокая, словно взращиваемая им с самого рождения.       Преданность – это особое чувство внутри человека, состояние его души. И как только настаёт момент обретения этой важной части, всё будто встаёт на свои места. Чимин думает, что преданность стоит дороже любви. Всё можно подделать и купить, кроме преданности. Чон заслужил иметь рядом таких людей, как он.              - Чимин, послушай меня.       Голос – сталь. Да и не припомнит Пак, когда у Величайшего тот дрожал или надламливался.       - Я всем даю право выбирать, в каких отношениях они хотят быть со мной. Но у тебя его нет. Никакого. И дело не в моей жестокости. Моё сердце не позволяет просто сдаться и уйти ни с чем, - не врёт. Глаза – зеркало души. У Чонгука они чистейше тёмные, без крупинок лживого нрава и иллюзий. Взглянуть в эти омуты означает испить пресной воды после странствий в пустыне.       - Я завоеватель стран, да что там – целых континентов. Властелин морей и океанов. Но тебя мне хочется покорить. Увидеть, как ты добровольно упадёшь в мои объятия.       В его словах не было угрозы, но была та сила, что может разрушить судьбы миллионов. Дрожь пробиралась по телу. Слишком могущественным был этот человек. Чимин не хочет очередной победой значиться в его свитке, завоёванной игрушкой, которой бы тот хвастал бы перед людьми своего чина.       - Привычки так легко не отступают, Властелин, - горделивая осанка, неподдельная решительность – всё кричало о безудержном желании отстоять свою волю.       - Ответь мне честно. Чего ты боишься? Меня? – искренне пытался понять Чонгук, видя в парне напротив что-то глубоко, что пока не в силах был объяснить.       Чимин задумался, опустив на мгновение голову, а затем подняв её вновь, произнося громким шёпотом:       - Нет, - пауза, чтобы собрать все мысли воедино. Отступив назад, скрылся в тени, куда пробивающиеся лучи солнца попасть не могли. - Боюсь того, что, подчинившись, потеряю вас навеки.       Занавес. Вся правда выброшена наружу, сказанного не воротишь. Он смотрел ровно в глаза, не отводя взгляда, его собственные сверкнули холодом.       Чонгук был поразительно спокоен, лишь бегающие зрачки выдавали тревожность, разрастающиеся ветви которой уже окутали жизненно важные органы. «Потеряю вас навеки» отзывается эхом в воспалённом мозге, с каждым разом становясь громче, ударяя сильнее, словно высоковольтным разрядом тока. Преодолев расстояние, что их разделяло, он аккуратно подцепил чужую ладонь, крепко переплетая со своей.       - Чимин. Я никогда не отвернусь от тебя.       Час пик. Доверишься ли ты, Пак? Дикая роза, спрячешь ли ты свои шипы, чтобы тебя коснулись, лелеяли и должным образом снабжали необходимой любовью? Откроешь ли сердце тому, кто за него так отчаянно борется? Нужен ответ. Так и читается чужой взгляд, скользящий по его лицу в ожидании. Он вновь кусает губы, размышляя; мысли роем жужжат, не давая сосредоточиться ни на чём конкретно.       - Докажи… Докажи мне, Чон, - отбросив в сторону формальность, с которой он к Государю обязан обращаться. Глупо приказывать сердцу, повторяя, что на слово верить нельзя. Оно, наивное, бьётся ускоренно, внимая каждого чужому вздоху.       - Иди ко мне.       Подводит к постели широкой, опрокидывает, нависает сверху. Действия незамедлительные, но плавные. Руки с мозолистыми пальцами принимаются расстёгивать тонкую рубашку, оголяя аристократично белоснежную кожу дюйм за дюймом. В глазах его личного кошмара – сплошное восхищение. Последний щелчок – и ткань летит на пол, где следом оказывается и низ – обычные тёмные брюки простого покроя, удобные для тренировок на мечах. Он остаётся в ужасно смущающем положении, прикрывая самую интимную часть тела рукой. Без одежды он будто стал ещё более уязвим для открытых атак Чонгука. Упомянутый пожирал его жадно взглядом, ничуть не стыдясь. Его дыхание внезапно потяжелело, заставляя чиминову кожу покрыться мелкими мурашками. Чон разглядывал наложника как самый большой и красивый бриллиант: со всех сторон, под разными углами. Будто раздумывал, с какого места начинать трапезу.       Выбор пал на точеные ключицы, что манили оставить на них свой след. Первый укус был болезненным, но коротким, лишь положившим начало. Чуть припухлые губы легли поверх метки, словно каясь в содеянном и жестом нежности желая утешить. Лёгкий выдох на кожу, она - раскаленная, кипяточная, трепетом откликающаяся на мимолётные прикосновения. Чонгук доволен, загоняя Чимина в угол, где нет и шанса на благополучное бегство.       Губы настойчивые блуждают по шее, опыляя, словно бутон, поцелуями, почти невесомыми. Он скользит ими по коже неторопливо, порой высовывая кончик языка, дабы попробовать на вкус солоноватую испарину. И Чимин уже дрожит от желания; тело, недавно скованное злостью, теперь сгорает от желания, от неизвестного доселе притяжения, которое он испытывает к Личному Палачу. Чоновы пальцы осторожно, но уверенно пробегаются по бокам, стану и бёдрам, словно намереваясь изучить каждый изгиб.       Чимин не даёт голосу вырваться наружу, всё ещё лелея надежды сохранить остатки глупого достоинства. Не осознавая даже, что отныне его тело ему не принадлежит, сопротивление бесполезно. Чонгук, точно змей-искуситель, шепчет где-то рядом, голос вибрирует отовсюду:       - Ты мой, Чимин.       Его слова – истина. Так поверь же, Пак. Верь Господину своему, Смерти своей, Жизни своей, Горю и Радости. Не смей отворачиваться, гляди прямо в глаза тёмные, сжигающие всё твоё нутро. Не жди очереди к виселице, затяни верёвку потуже и позволь ей выполнить свой долг. Тебе воздух не нужен, Чимин, ты дыши им одним, Повелителем и воином, кому своё сердце вручил. Что ты наделал? Что наделал?       Чимин стонет. Так громко и сладко, что, кажется, весь дворец услыхал, какие ноты высокие ему подвластны. И прикусывает тут же губу, алея щеками. Дыхание спирает, когда Чонгук поражённо замирает у его виска, припечатываясь к нему устами, и выдыхает горячо, тут же находя путь к глазам медовым.       Чонгук утягивает его в поцелуй: жгучий, мокрый, глубокий, как сам океан, поглощающий Чимина в свою бездонную пучину. И чем больше он барахтается, тем сильнее грязнет в болоте собственных пороков, страсти и постыдных мыслей. Пак позволяет холодным пальцам касаться повсюду, даже в тех местах, где он и сам себя не трогал. Прикрывает веки, впитывает каждую крупицу нежности, сглатывая гулко. Забывает про стыд, про терзающие его сомнения – всё улетучивается, пока чужие губы накрывают его. Остаётся только он и Чонгук, эта комната, эта страсть, пожирающая обоих.       Поцелуями Чон спускается ниже, огненной дорожкой бредёт по груди, животу. Словно само солнце оставляет на нежной коже ожоги в виде идеальной формы губ. Невидимые глазу, но клейменные на сердце. Жар этих губ плавит все препятствия, состоящие из гордости. Чиминовы пальцы хватаются за мощные плечи, такая опора внушает ему спокойствие. Дрожит, но держится стойко, пытаясь так же отдать немного своей ласки: поглаживает затылок, перебирая прядки волос.       Неожиданно тепло исчезает, и это заставляет Чимина поднять в непонимании голову, глядя на мужчину. А когда доходит, что пялится откровенно на совершенно голое тело - вновь на подушку откидывается, разглядев абсолютно всё, хоть и пытался до этого отводить взгляд. И, сказать честно, его воображение было лишь жалкой частью красоты чужого тела. Натренированные мышцы, зятянувшиеся и побелевшие шрамы в некоторых местах говорили о мужестве, о доблести, коей Чонгук был преисполнен. Их дыхание смешивается, в воздухе витает напряжение столь ощутимое, что его, кажется, можно использовать как барьер от посторонних.       Чонгук наблюдает за ним. Его взгляд пронзительный, и Пак уверен, будь такое возможно – тот метал бы ими молнии. Влыдыка знает, что хорош, знает, что выглядит, будто изваяние, где каждый изгиб вылеплен дотошно, с целью поразить и сразить. Чимин, заворожённый, не в силах отвести глаза в сторону. Щеки горят сильнее, когда он замечает свой член, стоящий так крепко и прижатый к низу живота. Осознание того, что Чонгук всё понял и без слов, накрывает ещё большей волной смущения. Однако и Чонгук не лучше – в полной готовности; ствол на вид тяжёлый, напряжённый, указывает прямо на него, словно говоря: «ты – причина этого».       Ноги автоматически раздвигаются шире, бывший принц будто не может решить: хочет он придвинуться ближе или создать дистанцию. Благо за него всё давно решили. Чонгук, ухватившись за бедра, подбирается ещё теснее, вынуждая Пака сжаться на простынях и свести вместе брови от неожиданности. Господин склоняется медленно, кажется, наслаждаясь каждой секундой чужого внимания, останавливаясь меж его ног, и дует осторожно прямо на бардовую головку. Чем сразу же вызывает изумленный полустон-полувскрик, служащий сигналом то ли прекратить, то ли повторить. Чон выбирает третий вариант: высунув кончик языка, широко проходится по всей длине ствола, наблюдая в тот же миг, как чужое тело изгибается, почти отрываясь от постели, отчего ему хочется продолжать ласкать, лизать, трогать – всё для угоды шипованной розы.       Властелин посасывает кожу на внутренней стороне бедра, оставляя там пятна принадлежности, следы своей одержимости. Лижет, словно умалишенный, каждую родинку, целует даже под коленной чашечкой. Самообладание в его глазах практически теряется, зрачки расширяются, делая взгляд дымчатым, и Чимин думает, насколько нужно раствориться в человеке, чтобы замечать любые мелочи. Однако выпадает из мыслей, стоит чему-то вязкому политься меж ягодиц – оно медленно стекает вниз, к копчику, холодя кожу. Он пытается толкнуть Чонгука в грудь ногой, дабы тот прекратил свои игры, пока они не зашли слишком далеко, а Владыка ловко ловит его за лодыжку, не давая скрестить ноги вместе.       Он не обездвижил, но молчаливая просьба была очевидна, и Пак решил выждать, не перечить даже. Что даёт Чону право действовать дальше: растирает пальцами скользкую жидкость, подушкой указательного кружа около входа. Чимин тугой. Настолько, что еле протолкнулась одна фаланга.       - Так ты.. не был с мужчиной ни разу, - утверждает. И в точку. Неловко было признавать, что почти все его выводы были верными.       - Я должен был заключить брак, - слова давались с трудом, застревая в горле от напряжения. Та женщина, дочь царственная первого советника его отца, была столь же надменна, как и красива. Любовь её явно не интересовала, быть может, только власть, которой Чимин обладал. Судьба словно отвадила его от смирения с такой печальной участью. Выдав, конечно, такую себе альтернативу.       Говорят недаром: дабы счастье познать, нужно в омуте уныния захлебнуться, зарыться в грязь с лицом, на дне прожить в обличие отшельника морского. Чимину ли не знать – он в этом уже спец. Как улыбку натягивать до упора, как стараться не замечать чужих завистливых глаз. Вокруг, везде: гоним. Сторонний, отчужденный.       И вдруг – зажглось. Увидел. Заметил подле Величества невиданной красоты деву – кажись, танцовщицей была. Она изощрялась, она соблазняла. Была хороша, чего таить греха. Опутало сердце ревностью жгучей, словно Чон – правитель благородных земель – принадлежал только ему. Больно было так, что Пак желал к утру не проснуться вовсе. Он пришёл к чужим покоям. Попросился войти. Не сказал ни слова, лишь скинув портрет, где Владыка на коне верхом, на пол. Вышел злым, будто бес в него вселился. Только после узнал – Чон прогнал. Прогнал всех, ибо не знал, кто именно или что могло испортить ему настроение.       - Чувствую себя вором. Ведь покушаюсь на то, что мне не предназначалось, - смешок не весёлый, напротив – опасный, грозящий и выдающий недовольство. Кто бы знал, как Чонгук не любит соперников. И в бою, и в любви. Однако сердце спокойно – он победил. Почти.       - Ты и есть. Варвар, - дышит часто, словно загнанный в тупик зверь, упираясь ладонями в грудь. Не страшно. Говорить такое, в таком тоне – уже привычно. Никогда его за дерзость не наказывали. Чонгук мог прищурить предупреждающе глаза, но держать язык за зубами.       Так же, как сейчас. Почти не моргая, глядит в упор, ничуть не млея. Мягко касается губами чужого островатого подбородка, пальцем глубже проталкиваясь, разрабатывая постепенно мышцы. И вновь стон пронзает слух, заставляя даже звуки природы стихнуть, уступить место на время голосу чарующему. Подстрекает Чона к более активным действиям – резковатым, словно ему нетерпелось. Стеночки с трудом подавались и туго обхватывали палец, но благодаря смазке всё становилось в разы легче.       Чонгук пылает от мысли, что вскоре он окажется в этом тесном местечке. На лице Чимина не видно никаких признаков боли, а потому Владыка растягивает уже двумя. Прокручивает внутри, разводит в стороны. Розоватые стеночки стыдливо раскрываются навстречу, каждый миллиметр простора давал облегчение и, конечно, сопровождался лёгкой болью. Но Чимин стойко терпел неприятные ощущения, лишь издавал время от времени недовольное сопение; глаза блестели ярко от слёз, которые задержались капельками в уголках, не скатываясь вниз.       Чонгук чувствовал тончайшую, вуалью рисующуюся в мыслях грань между удовольствием и болью. Пальцы изворотливо двигались, находя всё новые чувствительные точки, от чего Чимин вздрагивал всем телом, жмурясь от непонятных ощущений. Он напрягался каждый раз от наслаждения, когда Чон давил на определённый участок, настойчиво его потирая, что несомненно отвлекало от боли. Та лишь фоном стала мелькать, не раздражая настолько сильно.       - Чимин. Ты готов, - не сомневается, пристально разглядывая чужое лицо, пытаясь словить острый взгляд. Пак давится очередным хнычущим стоном, врезается короткими ноготками в предплечья, желая то ли оттолкнуть, то ли притянуть ближе. Наконец глаза возводит к лицу напротив, глядя с таким обожанием и необратимой страстью, что Чону бы впору задохнуться от нежности, щемящей в груди. И снова – ни тени возражения, ни капли недоверия. Чимин взволнован, будто предвкушающе заламывая брови.       Первая слезинка скатывается стремительно, стоит только плавным толчком Чону войти наполовину. Он слизывает её тут же жадно, вкус кружит голову, а ощущения добивают окончательно. Чонгук ловит пронзительный стон губами, входя до упора и сжимая мягкие ягодицы руками.       В воздухе повисает немая тишина, нарушаемая лишь ускоренным дыханием и дрожанием тел. Владыка медленно двигал бедрами, вдыхая и выдыхая в такт своим движениям.        - Мой, - вновь повторяет, словно желая эту истину в голову Чимина вбить настолько, чтобы он мог забыть собственное имя, но помнить то, кому принадлежит его тело и разум.       Чон неконтролируемо шипит в чужую шею, вращая по кругу бёдрами, что в конечном итоге приводит к громкому всхлипу со стороны бывшего принца. Чуть вьющиеся на концах светлые волосы разметались на подушке, создавая около головы подобие лучиков солнца, согревающих от одного прикосновения к ним. У Чона они тоже волнистые, но ужасно непослушные и вечно спадающие на глаза. Он с улыбкой думает, что даже в собственных волосах видит чужой характер.       Чимин сжимается вокруг его ширины, посылая по телу Государя сладкую дрожь, и впивается ноготками в кожу сильнее, где вскоре оставляет полосы красноватые. Его губы приоткрыты, блестят от слюны, ниточка которой стекает уже даже с уголка. Удовольствие, смешанное с ноткой боли, вновь пронзает со всей силы; головка чужого члена давит прямо на бугорок, заставляющий его терять рассудок.       Судорожно хватая ртом порции кислорода, Чонгук, уже не сдерживаясь, врывается в податливое тело, погружаясь глубоко и доходя до невообразимо приятных мест, буквально распирая бывшего принца изнутри. Пак безнадёжно закидывает голову назад, разрываясь вскриком и выгибая спину до боли, однако грубые ладони крепко удерживают его за талию, припечатывая к постели, не давая оторваться или соскочить. В глазах Чимина бурлит удовольствие, которому он не удосуживается сопротивляться. Он сейчас – никто, созданное лишь для объятий и поцелуев существо, жадный до диких толчков, сотрясающих его тело, и одержимый собственными ощущениями.       Владыке совсем не чудится дрожь чужого тела. Чиминова кожа покрывается сладкой испариной, и Чон пялится, проводя рукой по груди, отчего пальцы омываются капельками пота. Влажно, душно, но неимоверно хорошо.       Чонгук привстаёт, не нависая теперь мрачной тучей над юношей, и выходит, наблюдая за сжимающимся вокруг пустоты ободом. Словно зазывающий вернуться в этот жар. Секунда – и воевода уже лежит на спине, усадив притихшего и затаившего дыхание Пака на себя, чувствуя, как ствол удачно проехался меж ягодиц, оказываясь зажатым там.       - Услышь же мои молитвы: стань светочем, дабы согревать в дни морозные. Ежели сил твоих нет терпеть сие предназначение, и глазом не моргнув испепели. Ибо не место мне больше в мире, где я тобой не любим.       Карты на стол, козыри из рукавов – сегодня всё решится. Неуязвимый оголит душу, надеясь отчаянно, что его нежная роза в темноте этой не потеряется, не окажется в страхе пред монстрами, живущими там. Сам перед ними отныне не блеет только по благу Короля несостоявшегося, у которого он отнял все права и будущее блестящее, оставив подле себя, словно изысканное сокровище.       Смиренный, Чимин восседает на нём, будто на троне, и упирается ладонями о его ноги, дабы держаться прямо. Приказа не было, но он молчаливо принялся насаживаться медленно, раскрывая рот в немом стоне и дыша загнанно. Наконец ягодицы сталкиваются с бёдрами чужими, создавая громкий шлепок кожи о кожу. Оба мужчины выдыхают, не отводя взгляда многословного, разряд тока по венам ощущая резкий.       Чимин приподнимает таз, гулко сглотнув, и опускает его снова, совсем позабыв о всяких приличиях: голосит, ахая от малейшего движения крепкого члена в себе. В этом положении всё воспринимается иначе. Чонгук смог проникнуть глубже, обострив все ощущения, и с силой стиснул бока, помогая подпрыгивать.       - Ты.. Этим всем доказываешь мне свою любовь? – еле собирает в кучу мысли, Пак совершенно ленится даже разлеплять губы, поэтому слова чуть неразборчивые. Завоевателю приходится успокоить свою жадность, которая требует Прирожденного Принца к себе прижать, никогда не выпуская из рук.       Улыбнувшись нервно, Чонгук тянется куда-то в сторону, рыщет рукой под массивной подушкой, и под изумленное «ох» Чимина достаёт оттуда острый нож с деревянной рукояткой. Не говоря ни слова, вкладывает его в чужую ладонь, направив острие к своему горлу.       - Убив меня, ты обретёшь всё то, чего по праву и наследству заслужил. Я уверяю, что тебе никто не воспрепятствует. Так лиши же меня этих мук совести. Мне с каждым днём всё тяжелее быть причиной твоих потухших глаз. Вот моё тебе доказательство.       Пак еле сдерживает эмоции, что шквалом на него обрушиваются, словно на ветхую крышу град, точно дыру в ней проделывая. От всего, что кипит внутри, до посинения сжимает рукоять, пальцы покалывают от напряжения. И скольких он мечом пронзал, колол, но смерти ведь не видел. В глаза им не заглядывал, сожалеюще их в землю опуская. И что же, что теперь, Чимин? О, Благолепный. Чего боишься ты теперь? Руки не раз в крови до локтя омывая, не страшно вновь их окропить.       Толчок – и нож оставляет царапину неглубокую. Пак быстро чуть отводит его вбок, чуть не свалившись с чужих бедёр, но упирается надёжно в широкую грудь. Чонгук его не щадит, ухватившись за половинки и врываясь частыми толчками в его узость. Спешит будто куда-то, гонится за удовольствием, заставляя Чимина буквально скакать на нём. Его поясница горела огнём, как и задница, которая от постоянных шлепков покраснела, с каждым движением мощных бёдер начиная болеть всё сильнее. Хочется кричать, но голос уже, кажется, сорван. Получается лишь хрипеть, принимая в себя толчки один за другим и царапая чужую кожу. Слюна стекала с уголка губ прямо вниз, скапливаясь где-то меж стальных кубиков торса, ибо рот от учащенного дыхания совсем не закрывался.       - Господин! – то ли негодует, то ли восторгается Пак, сгорая от стыда при виде собственного члена, головка которого истекает естественной смазкой.        Глупо отрицать, что ему нравится. Более того – нравится до безумия. Удовольствие концентрируется где-то паху, глаза вновь слезятся, но на этот раз от чистого блаженства. Никогда он не ощущал подобного, никогда так не сходил с ума, желая большего. С ножом в руке, самозабвенно двигал задницей навстречу толчкам. Чонгук не замедлялся ни на секунду, не обращая внимания на уставшие мышцы ног, у него была чёткая цель: довести до грани, разорвать струну, натянутую между ними уже долгое время.       Чимин давится стонами, что будто выбивают из него, как и мысли из головы. Душа раздирается конфликтом: вот же, прямо на блюдечке лежит его свобода. И он так хочет освободиться, хочет, чтобы всё было, как раньше. Но пытается мыслить здраво: быть может, он был лишён выбора всегда, с самого своего рождения. «Ты станешь в будущем королём, малыш, поэтому усердно учись» - заботливо предвещал отец с раннего возраста, даже несмотря на то, что ему корона была ещё слишком велика. Однако он научился брать на себя всю ответственность, вырос достойным престола правителем. Сейчас до победы рукой подать. Точнее, двинуть чуть влево – и прольётся кровь жгучая.       Глаза прикрываются, ибо в чужих бывший принц видит такую готовность принять любое его решение, что становится не по себе. И, порывшись глубоко в уме, осознаёт: убить не сможет и не хочет. Очи распахиваются тут же, а рука дрожит, оттого нож падает, теряясь среди пышных покрывал. Чонгук его уже освободил. От всех оков. Позволил быть просто собой. И самому делать выбор.       Чонгук кажется совершенно беззаботным, словно у него не кровоточит мелкая рана на шее и нет угрозы жизни. На губах мелькает возбуждённый оскал, видимо, секс его волнует намного больше. Он с вожделением провожает взглядом собственный член, что пропадает быстро меж ягодиц, обильно смазанный, уже без сопротивления скользящий внутрь.       Безмятежный. Ибо давно для себя решил: он хочет, чтобы Чимин был счастлив, даже если это означает, что ему следует уйти. Исчезнуть, дабы чёрным пятном не мелькать перед глазами шоколадными.       Бессилен. Совершенно слаб перед ним. Для него. Чонгука толкни рукой – особенной, принадлежащей Паку, - отлетит, врезавшись больно в стены чужой непреступной крепости, которую тот высоко воздвиг. Он и не посмеет увернуться от ножа, желая лишь напоследок вкусить любимых вкус тёплых губ. А потому удивлению не было предала: в один момент ощущает, как холодная сталь больше не холодит кожу, а затем к нему прижимаются всем своим естеством.       Чимин позволяет себе ронять драгоценные слезы, находясь на грани то ли истерики, то ли потрясающего оргазма. И секунды не проходит, как его обвивают венистые руки, так и норовя вжать в грудь и утешить. И, кажется, вся печаль уходит. Знал бы он, что будет так хорошо, - не стал бы бегать от чувств.       Не успевает бывший принц погрузиться в ключом бьющиеся мысли, как Чон, крепко его обнимая, с новыми силами врывается в распухшую дырочку, страстно вбивается, ритмично двигая бёдрами. Чимин, крича, приподнимает голову с его груди, уставившись во все глаза, и не может произнести ничего, ни единого звука – лишь стоны вылетают без конца. Глаза юноши закатываются от небывалого восторга, брови взмывают вверх. И, боже, Чонгук искренне болен этим человеком. Глубоко и навсегда.       В моменте становится слишком хорошо, настолько, что Пак пугается, паникуя, ощущая, будто может умереть. Ягодицы продолжают при соприкосновении с кожей издавать смущающие шлепки, подпрыгивая сексуально от каждого толчка. Собственные стоны, чужое тяжёлое дыхание смешиваются воедино, и Чимину терпеть больше невмоготу. Он словно получил сильнейший разряд тока. Член, запертый и плотно зажатый меж их телами, долго и густо извергал семя, размазав его повсюду. Удовлетворение настигло слишком ярко, бывший принц готов был попрощаться с жизнью от полноты чувств. Но ему не дали прийти в себя: фрикции набрали обороты, Чонгук был вне себя от возбуждения, глядя, как вкусно переживает оргазм его Роза. Каким разрушенным, растоптанным он выглядит, искушая на грех. Яростно завладев мокрыми от слюны губами, Владыка вкладывает последние силы на финальные толчки, выплеснув с рыком обильно струящуюся белёсую жидкость внутрь.       Эйфория бушует, всё ещё отражая порочные мысли на лицах, взглядах и действиях: Государь аккуратно укладывает на бок чуть подрагивающего юношу, еле ощутимо касаясь острых лопаток, что выпирают так, словно крылья – ангельские, кристально-белые, рвутся наружу. Чонгук надеется, что увидит их однажды, когда заслужит его доверие окончательно.       Насладиться моментом не даёт главный вопрос, терзающий его душу.       - Почему? – раздаётся в тишине тоном, лишённым всех эмоций и в то же время наполненный ими до краёв. Словно мирный шёпот может в любую секунду сорваться на дикий ор, пропитанный слоем боли и непонимания.       И Чимин так хочет дать ответ, который бы удовлетворил чужое любопытство, но так трудно подбирать слова, когда и сам под аффектом; фантомное чувство страха преследует, отзываясь дрожью в пальцах. Ощущения обостряются, когда на глаза попадается успевший немного затянуться порез. Это сделал он, пусть и случайно. А если бы.. Острый нож действительно отведал горячей жидкости, торжествуя? Пак судорожно думает, что делал бы тогда. Однако уверенность есть в одном: никакого облегчения от глупой мести никто не сможет испытать. Лишь сделал бы себе больнее, после чего даже помыслить о счастье стало бы нереальным.              - Мне престол не нужен. Я думал раньше, что цель всей моей жизни – унаследовать корону. Не знал другого, иного пути, - сглатывает, выравнивая дыхание. – Меня более не распирает печаль, ведь ты доказал, что я тебе дороже. Всего, что ты имеешь или будешь иметь. И я готов постараться, чтобы отплатить тебе тем же доверием.       К концу его голос становится на октаву ниже, стеснение одолевает сердце неискушенное. Которое он впервые перед кем-то потрошит, выворачивая всё самое тайное на показ.       - Тогда люби меня. Я умоляю, Чимин, дай шанс стать твоим щитом, - Чон внезапно припадает губами пылающими ко лбу чуть влажному, стискивая в объятиях и баюкая в руках.       Если бывший принц не питает к нему столь же сильных чувств, то он не станет принуждать, не прикажет симулировать. Его мнение не изменится, даже если самым страстным желанием остаётся взаимность. Конечно, его язык мелит быстрее мыслей, а потому откусить его было бы великолепным решением.       - Чимин, прости.       - Любить тебя будет трудно, но я не боюсь, - перебивает бесцеремонно, поднимая ясный взгляд.       Владыка хватает его за скулы, глядя с хмурым выражением лица, но быстро смягчается, не видя намёка на ложь. Губы ломит улыбкой, он и не помнит, когда был рад настолько, чтобы от вихря чувств хотелось писать картины, сразить самого сильнейшего врага и, наконец, влюбиться заново в жизнь. В эту прекрасную жизнь, в которой у него есть тот, ради кого бьётся отчаянно сердце.       И пусть у них пока всё совсем нестабильно, это лишь дело времени. Они уже зашли слишком далеко, чтобы сдавать назад, слишком влюблены для поиска лёгких путей.       Начинается новая глава их совместного пути, в котором, как им представляется, они будут счастливы.