Серьёзное предложение

Валера давно не видел Сергушину, с той самой смены в лагере 80-го года. И вроде они тогда все приехали из одного района, но как-то она ему не попадалась, а позже Валера и вовсе решил, что куда-нибудь переехала, не может же быть, чтобы они, живя в одном городе, совершенно не пересекались. Он не то чтобы много думал о ней или скучал, но узнать, всё ли с ней в порядке, порою хотелось. В подкорке засела мысль о том, что Сергушина знает, кто он такой, и порой на Валеру накатывало беспричинное беспокойство, что она могла кому-то проговориться, но, не заметив слежки ни за собой, ни за Лёвой, он до поры до времени успокаивался и забывал. В 89-м Льву подвернулась возможность перевестись, наконец, из Тольятти в Москву, но к тому моменту в кругу футболистов о нём уже ходили определённые слухи, и, чтобы сразу пресечь их, Валера ему предложил удобную сделку. По первости Хлопов его предложение принял в штыки, но, остыв, всё же вынужден был согласиться, что фиктивный брак — лучший способ позатыкать рты гадким сплетникам, к тому же удобная ширма для сердобольных родителей, переживающих, что у любимого сына — красавца, спортсмена — в двадцать один даже девушки нет. Они-то в свои двадцать Лёву уже родили. Только вот подходящей кандидатуры у Хлопова не было. То есть девчёнок-то вилось вокруг достаточно, но согласился бы кто-то из них именно на фиктивный брак — очень большой вопрос. К тому же Валера сам опасался кого-то чужого терпеть в непосредственной близости. Так ему и пришла в голову мысль об Анастасийке. Оставалось найти её и, если она жива и здорова, постараться уговорить. На первое у Валеры ушло до неприличия мало времени — сутки. Он как будто по запаху её выследил. Сергушина после внезапной смерти обоих родителей в самом деле оставила Куйбышев, квартиру на Венцека сдала по тихому каким-то знакомым и перебралась в Чапаевск, где поселилась в доме, доставшимся ей от тётки. Работала там же руководителем хора в местном доме пионеров. Валера нашёл её выбор весьма ироничным, учитывая их историю, а уж когда он добрался до самого Чапаевска, ему и вовсе стало смешно. Дом пионеров располагался в бывшем здании храма. Значительно обветшалый снаружи и обезглавленный, он всё равно продолжал стоять на освящённой земле и Лагунову туда ходу не было. Так что пришлось ему отловить пацанёнка и попросить, чтобы он для него Сергушину разыскал и привёл. Весна выдалась гадкая и промозглая. Снег до конца не таял, лежал у обочин некрасивыми заледеневшими серыми кучами. Ночью крепко подмораживало, а днём моросило чем-то невнятным. Ветер гонял по улицам густую влагу, и она оседала на стёклах автомобилей, одежде и лицах прохожих. Валере, который всего минут десять назад покинул тёплый салон авто и бродил туда и обратно по тротуару, в каждый момент ожидая казалось, ещё немного, и он, вмёрзнув в землю, останется здесь навечно. Вопреки своей собранности и продуманности он почему-то оделся не по погоде. Анастасийку, идущую по дорожке между деревьев, он узнал сразу — та же осанка, тот же приподнятый подбородок и взгляд свысока. Но стоило ей разглядеть Валеру, в лице её тут же всё изменилось. Она побледнела. Она растерялась. Она его вспомнила. Притормозила. Валера почувствовал страх, и его потянуло на этот страх, как акулу тянет за километры на запах крови, но сделать хоть маленький шаг вперёд он не осмелился — понимал, что, если она побежит, догнать её будет уже невозможно. Он улыбнулся. По разделяющей их грязной от слякоти проезжей части проехал автомобиль. — Ну, чего смотришь? Не узнала, что ли? — выкрикнул он нарочно, чтобы хоть так её вынудить подойти. — Узнала, — произнесла Анастасийка ровно и громко, медленно приближаясь по пешеходному переходу, но остановилась на безопасном, как, должно быть, считала она, расстоянии. — Зачем пожаловал? — Поговорить надо. Двое девчонок, лет по двенадцать, свернувших на ту же дорожку, с которой только что вышла Сергушина, коротко оглянулись на них и зашептались, не прерывая шаг. Должно быть решили, что Валерка — какой-то бывший Анастасийкин хахаль, который шлялся хрен знает где, а теперь вернулся. Валере подобное было даже немного лестно. Хоть и выглядела Сергушина теперь как подпольная богомолка или монашенка. Длинная юбка в пол, драповое пальтишко, серый платок грубой пряжи поверх хэбэшной косынки. — О чём? — настороженно спросила она, и страх её сделался гуще, отчего воздух Валерке начал казаться теплее и слаще. — Да не бойся ты, не укушу, — ухмыльнулся он, пьянея от почти забытого ощущения. — По крайней мере до заката, — добавил он тише, и сам подумал, что шутки такие дорого могут ему обойтись, но Анастасийка, к его удивлению, сдвинулась с места и подошла ближе. Теперь они были одного роста, Валерка даже чуть выше, и это его порадовало. Анастасийка, конечно, стала взрослее — почти десять лет прошло — кожа лица чуть обветрилась, покрылась мелкими отметинами нежно-розовой сыпи и кое-где лоснилась, ничем не припудренная, но портило это её или нет, Валерка так и не определился. Она рассматривала его с жадностью и недоверием, будто пыталась во взгляде его обнаружить признак вампирского образа жизни, чтобы с победоносной улыбкой отвергнуть и осудить, но ничего не могла найти, и страх её изменялся, приобретая иную форму. Теперь она сомневалась в себе и своих неприлично ярких воспоминаниях. В том, что она до сих пор помнит ту проклятую ночь, Валера не сомневался. — Может, в машину пойдём? А то как-то холодно, — предложил он, когда страх почти улетучился, и его обдало тут же новой волной, да такой, что в груди шевельнулось давно застывшее сердце. Валеру никто никогда не боялся так сильно. Лёва какое-то время немного побаивался, но всё равно не так. У Лёвы на первом плане всегда ощущались совсем другие эмоции: радость, влюблённость, преданность, жажда, почти такая же, как и у самого Валерки. С Лёвой они были, скорее, на равных — из-за их договорённости, из-за взаимного чувства друг к другу. Анастасийка была заведомо слабее Валерки — именно это и будоражило. Это будило в нём зверя — голодного, непримиримого, вероломного. Лагунов усмехнулся и с превеликим трудом приказал ему убираться на место, туда, где он всё это время и обретался, а сам подумал, что лучше остаться им с Анастасийкой на улице, в душном салоне автомобиля он точно с ума сойдёт от таких ароматов. Должно быть, на долю секунды Валера себя отпустил, и Анастасийка увидела его жажду, но не отступила, осталась на месте, с тревогой вглядываясь в лицо. — Ладно, забудь, — сказал он и сунул руку в карман, чтобы достать сигареты. — Ты куришь? — Сергушина с осуждением скривилась. Валерке стало смешно. — Курю, — пожал он плечами, прикуривая и глубоко затягиваясь, чтобы забить запах страха хоть чем-то. На удивление, помогало. — А ты? — ради смеха спросил её. — Нет! — возмутилась она и тотчас же перешла в наступление. — И тебе не советую! От этого умирают! Да я и так труп, подумал Валера, но вслух говорить не стал. Фиг её знает, как эта Сергушина отреагирует. — Присядем? — спросил он. На улице было холодно, и ледяная оградка газона не обещала им тёплый приём. Но стоять в ботинках на тонкой подошве Валерке было невмоготу. А за Сергушину он особо не переживал: толстая юбка и шерстяное пальто — что ей станется? — Давай, только недолго. У меня мало времени. Она отвечала совсем как та девчонка из лагеря, даже тон у неё был тот же. Валеру омыло воспоминаниями, словно святой водой, и стало больно невыносимо. Они уселись на тонкой ограде и нахохлились, как два воробья. Валера молчал. Он не знал, как начать, не знал, какие слова подобрать, чтобы Анастасийка не дала дёру сразу. Пусть хоть послушает, что он ей скажет, вдруг заинтересуется. — Так что ты хотел? — не выдержала она. — Тебе нравится, как ты живёшь? — спросил Валера немного издалека, чтобы прощупать почву. Если Анастасийка скажет, что нет, вот тут он и вынет свой козырь. — Что ты имеешь в виду? — насторожилась Сергушина. — Я имею в виду работу, личную жизнь, — произнёс он с короткой паузой и посмотрел ей в глаза. Не было у Сергушиной личной жизни, он это выяснил, но загонять её в угол своими знаниями не хотелось. Пока не хотелось. — Вполне, — пожала плечами она, слегка погодя. — Никогда не хотела уехать отсюда? — спросил он, сделав очередную затяжку и выдохнув в сторону. — Куда, например? — Ну, для начала, в Москву. — Для начала? — со странной усмешкой переспросила она. Веселье её отдавало лёгким безумием, и Лагунову сделалось не по себе. — А потом куда? — А куда бы ты хотела? — немного надменно поинтересовался он, будто мог тут же перенести её в любой уголок на земном шаре. Сергушина нахмурила брови и отвернулась. — Никуда я не хочу, — глухо произнесла она. — Мне и нельзя никуда. У меня родители пожилые, на кого их оставлю? — Вот только не надо пургу гнать, Сергушина, — разозлился из-за её упрямства Валерка. — Нет у тебя родителей больше. У тебя даже тётки нет. И живёшь ты в доме, который она тебе оставила на деньги, которые ты получаешь сдавая родительскую хату. Сергушину аж затрясло. — Что тебе надо?! — она вскочила, но так и осталась стоять на месте, прибитая взглядом Валерки к земле. Она даже не поинтересовалась, откуда он всё это разузнал, её обуял дикий ужас при мысли о том, что об её афере с квартирой может стать известно кому-то ещё, это ведь незаконно! — Сядь, — приказал он негромко, но очень уверенно. — Я ещё не договорил. — Валера отвёл глаза, Анастасийка перевела дух и села обратно. — У меня есть к тебе предложение, от которого я тебе очень не рекомендую отказываться. — Анастасийка молча ждала, и Валера продолжил. — Стать женой перспективного футболиста. Анастасийка медленно повернулась к нему и смеряла взглядом. — Твоей, что ли? Лагунов, смеясь, затянулся в последний раз, затушил окурок о снег, и оставил в сугробе. — Нет. Лёвы Хлопова. Помнишь такого? — Возможно, — снова внимательно вглядываясь ему в глаза протянула она. — А что же он сам не пришёл? Сильно занят? — Можешь считать, что я его сват. — Анастасийка опять промолчала, и Лагунов решил не темнить перед ней. А смысл? Всё равно она всё узнает, так лучше сейчас, чем потом, когда согласится, и будет считать, что её обманули. — Но брак этот будет фиктивным, — он снова полез в карман и достал сигареты. Если бы сердце работало, он бы уже, наверное, слёг с давлением. — Муж и жена вы будете только по документам, — уже прикуривая договорил он. — А жить он будет с другой? — напряжённо произнесла Сергушина. Лагунов затянулся и произнёс, выпуская дым и глядя немного в сторону: — А жить он будет со мной. Анастасийка была далеко не дура, хоть иногда и косила намеренно или не очень, и всё она прекрасно поняла, Валера почувствовал это по запаху. Но вот реакции, какая последовала от неё, он точно не ожидал, хотя мог бы. — Да ты что, Валер? — и она начала креститься, воровато оглядываясь, даже слегка отодвинулась, будто противно стало, хотя Лагунов в её запахе больше улавливал любопытства, чем возмущения, презрения или гнева. Выходит, сменяла Сергушина серп и молот на православный крестик? Раньше для неё линейки с речёвками были игрушками, а теперь православие? Во что она верила по-настоящему и верила ли вообще? — Окстись, — продолжала она причитать, то и дело оглядываясь, как бы её из прохожих кто не услышал. — Это ж какой грех содомский! — голос её перешёл на шёпот, каким обычно распространяют сплетни. Валере стало противно. — Будешь мораль мне читать? — Дак ведь душа же маяться будет на том свете, — забормотала она, как старая бабка, клонясь к нему. Валере почудился запах ладана, его передёрнуло. — Мне терять нечего, — хмуро напомнил он. — Себя погубил, и его за собой решил утянуть? Валера не выдержал её лжи и притворства. — Слушай, хватит уже! Заладила! — Кто-то, прошедший мимо и впрямь на них обернулся, и Лагунову тоже пришлось перейти на таинственный полу-шёпот. — У нас всё серьёзно, понятно? Но Лев теперь личность известная, а за такими, если ты не в курсе, серьёзней пригляд. Поэтому нужно, чтоб у него была «борода», которая сможет его прикрыть от неприятных вопросов. Валере казалось, они промолчали целую вечность. Ноги замёрзли от ледяного заборчика. Он очень хотел подняться, но опасался, что Анастасийка расценит его жест, как желание сделаться выше неё, обидится и уйдёт. А для него было жизненно необходимо, чтобы она приняла его предложение как можно скорее. Поэтому он продолжал терпеть мерзкий пронизывающий холод и моросящий, темнеющий морок. — Почему я? — спросила она, наконец. — У него ведь, наверно, целая куча поклонниц. Почему именно я? — Потому что ты знаешь обо мне, знаешь, кто я такой, и тебе не надо объяснять, и тебя этим не напугать. А ещё на тебя можно положиться. Ты тогда не убежала, струсив. Ты сидела и смотрела до конца, — на одном дыхании ответил Валера, распахивая перед ней всю душу на страх и риск. — Я на тебя настучала в лагере, — с ностальгической теплотой вспомнила она. — Мы были детьми, — припечатал Лагунов. — Всё уже в прошлом. Анастасийка вздохнула тяжко, словно никак не могла решиться на поступок, который считает самым важным в своей жизни. Будет ли он в самом деле таким, зависело от неё. — Страшный ты человек, Валера, ой страшный, — проговорила она чуть слышно, в сложенные у лица ладони, одетые в чёрные шерстяные перчатки с изящными бантиками. — Если бы ты мне сам предложение сделал, я бы пошла за тобой, не думая. И Лагунов понял вдруг, что она говорит ему правду. Хотя особенной страсти в Сергушиной он не почувствовал. Но зато он теперь распознал мимолётный оттенок грусти, что украшал её, как венок полевых цветов. Эта грусть была светлая, едва уловимая, но она пробудила в нём что-то своё. Он почувствовал отголосок тоски, что испытал, покидая лагерь в 80-м — ему до сих пор было горько за свой просчёт. И всё-таки он поступил так, как должен был поступить. Может, Сергушина боялась потом заводить отношения и темноты боялась, зато её сердце — живое — билось. И в глубине души она Валерке за это была благодарна. Но природы новой его она всё равно не понимала и не принимала. — Я тебя тогда воспринимала, как кавалера, — нехотя призналась она, убрав от лица руки. — А сейчас как воспринимаешь? — скорее, для поддержания разговора спросил Валера. — Не знаю, — честно ответила Анастасийка, пожимая плечами. — Ты же тогда как сошёл с трамвайчика, так я тебя и не видела. Первое время верила в то, что случилось в лагере, потом перестала. Решила, что мне померещилось. И я всё ждала, когда ты меня найдёшь и объяснишь, что ничего такого в ту ночь не случилось, и мы с тобой сможем снова начать… общаться. — Я не могу. — Я понимаю, — кивнула она, и Валере вдруг показалось, что он может ей наконец-то всё рассказать. — Я его целую смену выслеживал. Сначала один, потом ко мне присоединился Корзухин. Серп каждый год кусал по тринадцать ребят и девчонок, и каждый из них был обречён на смерть в течение года, — Валера увлёкся, его понесло. Он хотел, чтобы Анастасийка его поняла, оценила его порыв и мотивы, и перестала думать о нём, как о страшном чудовище. — Избавиться от него мы могли только одним способом — голодом заморить. Корзухин решил отвезти пиявцев на трамвайчике на середину реки — вода в этом месте Волги, оказывается, святая, пиявцы в неё не могли сунуться, — а я должен был запереть Серпа в пищеблоке, чтобы он там издох к рассвету. В ту ночь был прощальный костёр, и в пищеблок бы никто не пришёл до утра. Он замолчал, не желая давить на совесть Анастасийки. — И ты, действительно, мог это сделать? — спросила она как-то странно. — Смог бы, — ответил уверенно Лагунов. — Понимаешь, он был не человек. То есть для остальных он им оставался, но на самом деле это был страшный и жестокий зверь. Стратилат — князь смерти. Он пил кровь у детей, забирал у них жизни, рушил чужие семьи. Он обладал просто нечеловеческой силой и властью. — И ты захотел стать таким же, как он? Валера дёрнулся от её слов, словно его кто-то ударил в плечо, из его пальцев выпала сигарета. Он понял, что отворилась заслонка — зверь просится на свободу. — А кто за мной в пищеблок попёрся? — прошипел он, стараясь не заорать. Возмущение взметнулось в нём до небес, как прощальный костёр в олимпийскую смену, которого он никогда не видел. — Кто по ушам мне ездил своей ерундой? Кто Шалаеву злил до того, что она тебя заперла? А потом, когда я дверь открыл, кто отказывался выходить, а?! — Валера вскочил, не выдерживая больше горечи чужого отчаяния и собственного бессильного гнева, который лишь разрастался от этого. Он сделал несколько уверенных шагов в сторону, но тут же вернулся и встал над Сергушиной, как палач. — Из-за тебя и твоей Шалаевой наш план накрылся, — рубанул он словами, больше не думая о последствиях. — Из-за тебя я такой. В приступе гнева он не заметил, как у Сергушиной на глазах навернулись слёзы, а лицо её перекосила страдальчиская гримаса. Он понял, что перегнул палку только, когда Сергушина плюхнулась коленями в грязный снег, обняла его ноги, как живое надгробие, и зарыдала горько, отчаянно и надрывно: — Ну прости меня, Валерочка, прости! Я же не знала, что всё так получится! Я же хотела… хотела с тобой попрощаться перед концертом! Я же старалась попасть на него только ради тебя, чтобы ты обратил на меня внимание! Думала, ты увидишь моё выступление, и обалдеешь… А ты и не думал ходить! Пошёл снова в свой пище-ик-блок… Мне интересно стало… Я же не думала, что всё так получится… Слёзы лились по щекам ручьями, Сергушина выла. Люди, идущие мимо на них косились, один едва голову на ходу себе не свернул. Лагунов растерялся. Он в первый раз за всю свою жизнь оказался в такой ситуации. — Ну-ка давай, — попробовал он приподнять её, взяв под мышками, но Сергушина не поддалась и, громко рыдая, тяжело осела обратно, как мешок с картошкой. Душа у Валерки рвалась в клочки. Не хотел он доводить до такого… Или хотел? Может, он прятал от самого себя это желание: видеть, как девочка, что его не оценила однажды, умоляет его о прощении, видеть её униженной, чтобы потом проявить великодушие и, так уж и быть, простить её? А после давить на чувство вины, пока она не согласится? Нет. Лагунов твёрдо знал, где заканчиваются его желания и где начинаются тёмные помыслы Стратилата. Он никогда не хотел, чтобы Анастасийка Сергушина — гордая и красивая, с замечательным звонким голосом – перед ним унижалась. Тогда, в лагере, он тоже очень хотел обратить на себя её внимание, но ему не судьба была заниматься своей личной жизнью. В ту смену многое ему сделать не удалось. Он пережил такое, из-за чего повзрослел раньше времени, и он это понимал, и Анастасийка, наверное, тоже это почувствовала, поэтому ей теперь было так горько. Всё получилось именно так, как оно получилось. И хорошо, что именно так, как бы сейчас ему сложно ни было. С Анастасийкой они бы вряд ли сошлись характерами, а вот без Лёвы Хлопова Лагунов теперь точно жизни не представлял. Он опустился напротив Сергушиной, встав, как и она, коленями прямо на землю, отлепил её руки от раскрасневшегося лица — с кончика носа текло, под глазами размазалась тушь, — и прижал к себе, тепло обнимая. — Это ты меня прости, — он прошёлся ладонью о покрытой платком голове. — Я не хотел давить на больное. Так получилось. Я не всегда могу себя контролировать. И тогда тоже просто так получилось. Я не держу зла ни на тебя, ни на Жанку Шалаеву, — Анастасийка прерывисто выдохнула ему в воротник, успокаиваясь. — Я вообще ни на кого зла не держу. Тяжело мне бывает только в мою луну, но с этим мы с Лёвкой уже научились справляться. Он мне помогает. — Он тебя кровью своей поит, что ли? — Анастасийка, пронзённая сладчайшим ужасом, застыла в его руках. Валера с усилием отстранил её от себя и заглянул в глаза. — Меня никто вообще своей кровью не поит. Я пью только донорскую. Лицо у Сергушиной прояснилось, на нём проступили тоска и глубокое сопереживание. — Как же ты… бедный? — Нормально, — хмыкнул Валерка. Он не хотел ей жаловаться, но и корчить героя тоже не стал. — По-всякому. Кто-то из ребятишек, наверное, учеников Сергушиной, направился прямо в их сторону. Лагунов только исподволь бросил короткий взгляд и пацана будто ветром сдуло. Анастасийка, глядевшая всё это время, ему в лицо, вдруг заметила: — Ты без очков. Я никак не могла понять, что же в тебе не так, и только сейчас поняла. — А у тебя тушь размазалась, — заметил без задней мысли Валерка. От недовольства таким замечанием у Сергушиной последние слёзы просохли в глазах. — Дурак! Она резко встала с земли, используя для опоры его плечо. Валерка совсем не был против. Он смотрел, как она отряхивается и поправляет платок, и было в её движениях что-то интимное, словно она не приводила себя в порядок на улице после истерики, а надевала обратно бельё после непредвиденного и скоротечного акта любви. А, может, в какой-то степени так и было. Валера снова достал сигареты и закурил. Подумал о том, чтобы сесть на ограду снова, но от одного только взгляда на ледяной металл его передёрнуло от озноба. Он дождался, когда Сергушина вытрет тушь под глазами чистым носовым платочком и осторожно спросил: — Так что, ты согласна? Она задержала взгляд в зеркале на мгновение и посмотрела в ответ. — Как я могу согласиться, если ещё жениха не видела? Валерка нервозно усмехнулся, полез в карман, на этот раз внутренний. За сдвинутым набок шарфом Анастасийка заметила красный галстук, только не пионерский, а обыкновенный, мужской, с бордовым набивным узором. — Тоже носишь, как он? — Приходится, — неохотно ответил Валера спрятал за шарфом горло и распахнул кошелёк. В прозрачном кармашке торчала слегка темноватая фотография Лёвы — лицо крупным планом — со стаканом в руке. Кто-то удачно поймал его на одной из их шумных гулянок. Лев улыбался в камеру. Валерка любил и фотографию эту, и его улыбку, но больше всего здесь цепляла взгляд тёмная родинка чуть выше скулы под левым глазом. С ней у Валеры был отдельный роман. Сергушина оценивающе поглядела и проговорила, предусмотрительно делая шаг назад: — Симпатичный. И на педрилку совсем не похож. — Язык прищеми, Сергушина, — строго одёрнул её Валера. Он слышал в свой адрес и не такое, но Лёву его оскорблять не давал никому. — А кто из вас девочка? Лагунов был неприятно удивлён подобным интересом. — Слушай, я же не спрашиваю, как тебе больше нравится и был ли у тебя кто-нибудь вообще, — резонно заметил он, но по дрогнувшей нижней губе тут же понял, что снова переборщил. — Ладно. Прости. Просто твой вопрос не тактичен, как и тот, что я привёл в пример. Если тебя беспокоит, что ты можешь что-то увидеть, то не волнуйся, ты не увидишь. Уверяю тебя, нам болельщики ни к чему, мы и сами справляемся. — Молодцы, — отчеканила Анастасийка и отвернулась. Лагунов про себя чертыхнулся. Он опять оказался на старте, вместо того, чтобы на всех парах нестись к финишу. Кошелёк вернулся обратно в карман. — Мне надо подумать, — неожиданно произнесла она. Валера, наверное, должен был радоваться, но после всех этих слов и истерик сил не осталось. — Думать особо времени нет, — выдохнул он едкий дым. — В московских футбольных клубах местами не разбрасываются. — Я должна посоветоваться, — словно был через силу призналась она. — Я тоже слегка не одна. Лагунов удивился: — Ребёнок, что ли? Его информатор ни слова ему не сказал об этом, и сам он не чувствовал в ней беспокойства за кого-то родного, имеющего свой особенный привкус. — Ребёнок, — подтвердила она. — Только не у меня. У Жанны. — Шалаевой?! — Лагунов обалдел. — Ты общаешься с Жанкой Шалаевой? После всех её местей? — Мы решили всё забыть, — смиренно опустив глаза, вздохнула Сергушина. — И начать всё с чистого листа. Жалко мне её, Валер, — добавила она немного погодя совсем уже другим тоном. — У неё такая жизнь тяжёлая. — Не сомневаюсь, — Валера сплюнул на землю табачную крошку и усмехнулся. — Не суди, да не судим будешь! — заявила Сергушина оскорблённо, и Валерка вдруг понял, с чего она так вцепилась в религию. Так было проще оправдывать собственное всепрощение. Анастасийка сама по себе такая была — ни на кого зла не держала. Но обычные люди подобное качество принимали за глупость и недальновидность, могли посмеяться. А религия поощряла подобное поведение, считая его одним из принципов праведности. Но что если Жанка обманет Анастасийку? — В общем так, держи, — Валера достал из кармана листок со всеми номерами, по которым его можно было вызвонить. — Постарайся решить как можно скорее и позвони мне, чтобы я сам тебя не искал. Мне нужен ответ. Да — да, нет — нет. Если да — приедешь по этому адресу не позже следующего вторника. Познакомлю с женихом. На том же листке кривым мелким почерком Лагунова был выведен адрес Лёвы. — А если я откажусь? — Значит, придётся Шалаеву разыскать, — со вздохом ответил Валера, на самом деле совсем не желая этого. — Она точно от предложения не откажется. За хорошие деньги ещё и ребёнка даст усыновить, — ухмыльнулся жестоко он. — И тебя бросит, не моргнув глазом. — Не правда, она не такая! — выкрикнула Анастасийка Валере в лицо, словно речёвку на пионерской линейке, но ни пыл её, ни святая уверенность в верности этой «подруги» не тронули его давно остывшее сердце. — Хочешь проверить? — с тёмным азартом, но практически без любопытства спросил Валера. Он знал, что он прав. И Анастасийка тоже об этом знала. Потому с обиженным видом отвернулась и отвела глаза, достоинства своего при этом не растеряв. — Я, между прочим, хором руковожу. У меня дети на конкурсах побеждают. Меня здесь очень ценят. — Не будь дурой, Сергушина. Выйти замуж за перспективного футболиста не каждой свезёт, а хоров везде полно, захочешь — и там будешь руководить. А, может, сама на эстраду подашься. Сергушина подняла на него глаза и посмотрела с удивлением, интересом и недоверием. Последнее для Лагунова было забавным. — У тебя есть какие-то связи? У меня будет всё, что я захочу, подумал Валера. Но произносить это вслух не стал. Он чувствовал, что действительно может Сергушину отпугнуть. А при всём своём строптивом характере она действительно была для них с Лёвой самым подходящим вариантом. — Надо — будут, — ответил он коротко, пожимая плечами. Он действительно чувствовал, что мог получить всё, что захочет. Мысль об этом появилась в какой-то момент, как озарение, как открытие некоего нового физического закона, и теперь, возвращаясь каждый раз, опьяняла и окрыляла его. В последнее время она появлялась всё чаще и чаще. Валера сначала думал, что это древняя сила бушует в нём, подобно гормонам в юношеских организмах, но потом, проследив, обнаружил, что периодичность её появления не зависит ни от фазы луны, ни от времени суток, из чего он сделал неутешительный вывод, что изменился он сам. Со временем он развил свою харизму настолько, что ему всё и все стали подвластны. И он почти ничего не делал, ему и не надо было кого-то упрашивать, что-то себе выбивать. Люди сами считали за радость ему услужить, хотя Валера их не кусал, и пиявцами они не были. Жизнь Лагунова опять превратилась в борьбу, только теперь он боролся не с тёмной магией, а с самим собой. Со своими жадностью, тщеславием и гордыней, даже с желанием заполучить для Хлопова всё, что ему хотелось бы. Потому что это незаметно переросло бы в добывание всех мыслимых и немыслимых благ для себя, что, по глубокому убеждению самого Валеры, привело бы к его скорейшему оскотиниванию. Поэтому он смирял себя, как умел: придумывал себе всяческие препятствия и с немалым трудом преодолевал их, был подчёркнуто ровен и даже холоден с окружающими, чтобы меньше пеклись о его интересах в ущерб своим, перестал поддерживать связи с людьми, которые могли быть хоть чем-то ему полезны, хотя новые знакомства заводились практически сами на ровном месте. Поэтому он и сказал так Сергушиной: захоти она что-то, он бы легко ей это устроил, а после ушёл бы в сторонку, чтобы она уже дальше сама всего добивалась. Сергушина, и правда, была не дура. Взвесив свои возможности и предлагаемые, решительно посмотрела Валере прямо в глаза. — И как же мы жить будем? У Лагунова как будто камень с души свалился. Конечно, Сергушина будет теперь торговаться, но в том, что она согласится, он уже не сомневался. — В разных квартирах, я думаю, — смело предположил он, позволив себе лишь намёк на улыбку. — Может быть даже в разных подъездах. Но в доме одном. — То есть я буду жить в отдельной квартире? И ты для меня это сделаешь? — Для тебя и Шалаевой. Ты ведь, я так понимаю, без неё никуда не поедешь? — Валера взглянул на неё ещё раз. Нет, не ошибся. Анастасийка поджала губы, но через мгновение улыбнулась в ответ. — Ух, и ушлый же ты, Валера. Лагунов смиренно пожал плечами, а потом подошёл к ней вплотную и очень серьезно, глядя в глаза, произнес: — Соглашайся, Сергушина. Мне больше не к кому обратиться. — Она замерла, растворившись взглядом в его глазах, немного покачиваясь, словно бы под гипнозом. — Ты мне поможешь, а я помогу тебе. Вы с Жанной ни в чём нуждаться не будете. Я обещаю. Тебя всё равно ничего уже здесь не держит. Поехали. — Я согласна, — выдохнула она, едва он успел закончить. Валера от радости чуть не подпрыгнул, очень хотелось расцеловать Сергушину, но он не стал всего этого делать, лишь улыбнулся. Да, это было несправедливо — так на Анастасийку давить, играть её чувствами. Но разве с ним жизнь обошлась справедливо? Разве он заслужил эту жажду и боль, постоянно носить на себе что-то красное и часы наручные со звездой на циферблате? Валере тогда не оставили выбора. Теперь он его не оставил Сергушиной. — Но ты нас не тронешь, — совсем уже тихо произнесла она, прикрывая глаза. Валера приблизился к ней и прошептал в лицо: — Я никого не трогаю. — Хорошо. Я тебе верю. Он отошёл. В гортани зудело от жажды дыма, но вспомнив о том, сколько уже успел выкурить за сегодня, Валера засунул пачку поглубже в карман. — Ты ведь не передумаешь? – оглянулся он, вдруг усомнившись. - Я могу на тебя положиться? Ответом на этот вопрос была искренняя улыбка Сергушиной, практически смех сквозь слёзы. А парой часов позже Валера пришёл к ней домой, чтобы встретиться с Жанной и маленьким Мишей.

🌈

К Лёвке Валера вернулся, когда уже было совсем темно. Тот его встретил в прихожей тепло обнимая и невесомо, но очень волнующе, прикасаясь губами к виску, пока родители были заняты телевизором. Лагунов в свою очередь тронул губами ту самую родинку под левым глазом чуть выше скулы, поймав себя на простой, но такой нелёгкой мысли — как он соскучился за день разлуки. Быстро сняв лишнее и поздоровавшись с родителями, он прошмыгнул вслед за Хлоповым в комнату, и лишь тогда смог прижать к себе, жарко целуя. — Всё получилось? — Лёвка и так уже понял — по взгляду, движениям, по улыбке, но дать похвастаться очень хотелось. — Да, получилось, — целуя его, ответил Валера. Но вдруг отстранился и засмеялся. — А знаешь, я, кажется, тоже женюсь. Он произнёс это и пожалел, что не имел под рукою фотоаппарата. Это бесценное выражение лица — смесь удивления, возмущения и плохо скрываемой ревности — стоило того, чтобы запечатлеть и спрятать потом в другой карман кошелька. — И кто же она? — О, уверен, ты будешь в восторге! — всё так же, посмеиваясь, тянул Лагунов, пока Лёвка не ущипнул его за бок. — Помнишь Шалаеву? Лёва недоумённо захлопал глазами. — Ту самую?! — Ага, — Валерка кивнул, не веря себе. — Эту хабалку придурошную? Ты серьёзно? — Да, — Валера прислушался к движению родителей в коридоре, отпустил Льва, прошёлся по комнате и упал на диван, закинув одну ногу на подлокотник. — Она изменилась, прилично. У неё сын растёт, представляешь? Забавный такой мальчишка… Хлопов дошёл до дивана и сел рядом с ним, не касаясь. — Получается, ты теперь и папой станешь? — спросил он, явно напрягшись от этой новости, из-за чего Валере пришлось отползти чуть назад и упасть ему на ногу головой. — Получается, что мы теперь оба с тобой будем с бородой, — поглаживая его пальцами по щеке, задушевным шёпотом произнёс Валера. — А это значит что? А это значит то, что ни одна тварь про тебя больше не посмеет ничего ляпнуть. И про меня заодно. Было до обморока приятно, когда Лёвка тронул рукой его волосы. Если бы Лагунов был котом, он бы уже урчал, как соседская дрель. — Надоело мне прятаться ото всех. — Мне тоже. Валера тронул подушечкой большого пальца нежные губы и чуть сощурился, когда Лёва её прикусил. И целовать его было приятно. Особенно, когда Лёва сам проявлял инициативу. Но и опаснее это было намного — из-за того, что следить за происходящим за дверью Валере становилось труднее. — Твоя мама чай налила, — улыбнулся он, через силу останавливая Хлопова. — Хорошо. Пойдём тогда. — Сейчас, только остыть надо немного, — Валера поднялся с дивана, чтобы открыть форточку. — Надо же… Шалаева, — услышал он в спину и обернулся. Лёва сидел задумчивый, глядя куда-то в стол, и выглядел он лет на десять старше. Валерка даже перепугался, что это он из него жизнь вытягивает. Но вот Лев опять улыбнулся и морок пропал. — Интересно, отпустит ли нас когда-нибудь «Буревестник»? — Не знаю, — пожал плечами Валера. — Посмотрим. Я думаю, это не навсегда. Навсегда ничего не бывает. — Бывает, — не веря, поморщился Лёва и тепло улыбнулся, протягивая ему руку. Валера с ответной улыбкой вздохнул, взялся за пальцы и потянул его за собой. — Твоя мама уже разогрела оладьи. — Это и я уже понял, нюхач! Они рассмеялись и вышли из комнаты. Оладьями пахло на весь коридор.