Россыпью ромашек

Постепенно отпускаю все прошлые мысли. Свыкаюсь с тем, что Митя понимает, что я не бросал его, что меня вынудили. И что он, трепетно целующий мои губы, ни в чем меня не винит. В какой-то момент Митя отстраняется, быстро отворачивается и хлопает себя по розовым щекам. Заходит за стол и тыкает по кнопке электрического чайника. — Чай, кофе? — хрипловато говорит он. Прокашливается. — Молока, если что, нет. — Чай, — отвечаю и вспоминаю, как Маша хотела напоить меня горячим напитком, но тот так и остался стоять на столе. Маша! Богиня любви. Благодаря ей и ее участливым пинкам под зад сейчас нахожусь здесь. Митя суетится у стола. Скольжу взглядом по грудным мышцам, обтянутому черной тканью торсу, дохожу до ремня и быстро поднимаю взгляд, смущенный столь откровенным разглядыванием. Митя тем временем закидывает пакетики в кружки со смешными надписями, еще некоторое время молчит, упираясь ладонями в стол, а потом подходит к книжной полке, извлекает из нее ежедневник, а оттуда — сложенный надвое затертый листок. Протягивает его мне, опускается на край стола и довольно улыбается. Разворачиваю и не знаю, то ли смеяться мне, то ли плакать. — Ты сохранил его, — по итогу удивленно произношу, поднимая на Митю взгляд. С листка на меня взирают кривые детские художества — комикс собственного производства. Я должен был подарить его Мите на Новый год, но нас разлучили раньше. Наверное, Варвара Никитична нашла в моих вещах. Припоминаю, что запаковал его в шебуршащую упаковку вместе с шоколадкой, которую, кстати, мне купила Варвара и которую сберег. — Мне жаль, — вздыхаю, откладывая выцветший рисунок. — Твоя мама. Мне очень жаль. — Так ты знаешь, — вздыхает Митя, опуская взгляд. — На самом деле, особой драмы в этом нет. Это очень больно. И тогда я думал, что… Черт, мне хотелось тупо удавиться где-нибудь, когда это произошло. Но сейчас я стараюсь вспоминать только хорошее о ней — ей бы этого очень хотелось. Чтобы я не грустил. Сердце пронизывает острая игла. Поджимаю губы и, не моргая, пялюсь на черно-белые шкафчики для одежды. — Мне сказали, что тебя забрал отец. — Точно, — хмыкает Митя. — Я хотел сказать, но начал говорить о другом, — парень неосознанно сжимает правую руку. Так сильно, что белеют костяшки и выпирают сухожилия. — Когда мама умерла от рака, это был сильный удар для него. Отец никогда не проявлял к нам… к ней каких-то добрых чувств, но, думаю, он все же любил ее. Закодировался, мы переехали к бабушке с дедом. Потом он снова запил, перестал ходить на работу. Дед его, короче, пьяного на улицу вышвырнул и заявил, что пьянчугам в его доме не место. Ну, так и продолжалось. Отец пил, его выгоняли, он кодировался, возвращался, а потом снова пил. — Он тебе больше ничего не сделал? — говорю, опускаю руку на пальцы Мити и чувствую, как они расслабляются, переставая пережимать предплечье. — Нет, — Митя широко улыбается. — Если б только попробовал, дед бы его на месте пристрелил. Правда, не насмерть: патроны в ружье он заправлял солью. Ну, для охоты. Наверное, — Митя задумывается, прищуривая глаза. — Он, вроде, не охотился. Но работал охранником. Прыскаю от смеха, и Митя усмехается следом. За его спиной щелкает чайник, и парень спрыгивает со стола, заливает кипяток в кружки. На одной написано «Не факт, что тут чаек», и ее Митя протягивает мне. А на второй «Эта кружка принадлежит принцессе» и фотография Мити в розовых очках-сердечках. — Ксюша подарила, — говорит он и дует на чай. — Она, на самом деле, хорошая, но бывает слишком резкой. Так что не держи на нее зла. А я уже и не злюсь. Смотрю на Митю — и мне ни злиться не хочется, ни ненавидеть кого бы то ни было, ни грустить и ни прибывать в дурном расположении духа. Сажусь на стул, подтягиваю сахарницу, сыплю три ложки, потому что состою на девяносто процентов из сахара и надо своевременно восполнять внутренние запасы, размешиваю и выливаю холодную воду из митиной бутылки. Отхлебываю и вижу парня, что, подпирая щеку ладонью, внимательно смотрит на мои действия и улыбается. — Что? — бурчу я. — Мне, может, жизненно необходимо сладкое. — Поэтому ты такой сладенький? — произносит Митя что-то совершенно неадекватное и прячет довольную лыбу за кружкой. Едва чаем не давлюсь. Откашливаюсь. — Мне нравятся твои волосы, — говорит он, когда я успокаиваюсь. Добить меня хочет? — Тебе идет красный. Вообще, я думаю, тебе все идет, особенно мои губы. Да епт твою налево, Митя! Вздыхаю, невозмутимо делаю еще несколько глотков. — Спасибо, — по итогу бормочу себе под нос. И чувствую удар злого рока судьбы. Я ведь в красный покрасился наперекор приемным родителям, а потом в привычку вошло. Уже не могу вспомнить себя с естественным цветом волос. И, что хуже, я себя с ним больше не воспринимаю. Как будто сразу другим человеком становлюсь. — Ты ничего о себе не рассказываешь, — подмечает нахмурившийся Митя. — Неужели все настолько плохо? — Да нет, — хмыкаю я. — Я ходил в элитную школу, к репетиторам. Мне оплачивали все, что я хотел. Помогли с поступлением. Ну, не типа взяток каких-нибудь. А много всяких курсов с подготовкой оплатили, во-о-от. Допиваю небольшими глотками чай, думая, как бы сменить тему. — Я пытался тебя в соцсетях найти, но не смог, — торопливо говорю, пока Митя не начал задавать вопросы. — О, — он резко распрямляется, как будто осознает страшную истину. — Я везде подписан девичьей фамилией мамы. В восемнадцать даже паспорт поменял. — О, — широко распахиваю глаза. — А я, когда зарегистрировался, везде подписывался старой фамилией. — А я не смог найти тебя по старой и потом искал по новой, — Митя качает головой и смеется, потирая пальцами лоб. — Ля-я, какой же бред. И какова судьба-злодейка. Впрочем, все это неважно. Мы встретились — и это главное. А значит, судьба все же на моей стороне. На нашей. Она нас разлучила, и она же свела вместе. — Мить, — негромко говорю, привлекая внимание парня к себе. Он смотрит на меня и вмиг становится серьезным. — На самом деле, не все так гладко. Но будет нечестно не рассказать, потому что я… я не пропадал специально. Я очень хотел встретиться с тобой. Но… были обстоятельства. Митя чуть хмурится, оборачивается по сторонам и встает. Я, признаться честно, теряюсь. Неужели он не хочет слушать? Или ему неинтересно? Митя одним движением стягивает с кровати плед, отчего все тетради и ручки, что там лежали, рассыпаются по полу, закидывает его на кровать соседа и разворачивает пуховое одеяло. — Не смотри на меня так, — журит меня парень. — Ничего такого. Иди сюда. Несмело встаю, подхожу к Мите. Он пробегается по мне оценивающим взглядом, падает на кровать, стряхивая с ног розовые тапки. Зарывается под одеяло и хлопает ладонью рядом с собой. Сажусь на самый край, расшнуровываю конверсы и неловко опускаюсь рядом с ним. Митя тянет одеяло вверх, накрывает нас с головой. Включает фонарик в телефоне, опускает им вниз, чтобы не резало глаза, но не было кромешной темноты. — Теперь здесь только мы, — шепчет Митя, и я поворачиваюсь на бок, лицом к нему. — И нет никакого другого мира. Меня окутывает теплом, и я чувствую себя защищенным от любых невзгод. Кровать узкая, на ней совсем мало места, но это нисколько меня не смущает. Заглядываю в темные глаза и ощущаю себя ребенком. И передо мной словно не взрослый Митя, а маленький, и он вот-вот сочинит десяток историй. Касаюсь его щеки пальцами, и Митя прикрывает глаза, подставляясь под мою руку. Годы, проведенные порознь, вдруг сгорают. Тлеют. И становятся ничем. Между нами нет пропасти, невзирая на то, что мы давно не дети и не до конца понимаем, кем выросли. Но правда куда проще: я остался самим собой, как и Митя. — У моих приемных родителей был сын, — говорю тихо и плавно. — Он погиб в автокатастрофе. Длинный рассказ закручивается, петляет. В первый раз я рассказывал его Маше и Сене — и мне было невообразимо страшно. Я казался себе каким-то не таким, неправильным. Как будто меня могли обвинить за действия других людей. Однако Сеня и Маша не обвинили. Друг матерился, а подруга спокойным голосом заверяла, что они поступили крайне непорядочно и нечестно. Но сейчас мне легко. Потому что рядом со мной Митя, а надо мной одеяло, и есть только мы вдвоем. Митя хмурится, сжимает мою руку, переплетает пальцы. — Но благодаря ним я получаю хорошее образование, не страдаю от пищевых расстройств, — планомерно подвожу свой монолог к окончанию. — Думаю, я смог бы их понять и не злиться вообще, если бы они не солгали о тебе и Варваре. — Она очень по тебе скучала, — говорит Митя и крепче сжимает мою руку. — И иногда очень жалела, что мало зарабатывала и не могла усыновить тебя. Все внутри перехватывает. Горло сжимается невыносимой горечью. Утыкаюсь лицом в подушку и сжимаю челюсти. — Мы можем как-нибудь съездить к ней? — голос хрипит. — Я бы очень хотел. — Конечно, — мягко отвечает Митя. Смещается ближе и обнимает меня. Гладит голову, шею, спину. И я стараюсь не трястись в его руках, но не могу. Слишком много чувств и эмоций за слишком малое время. — Они поступили как полные уроды, — зло бурчит Митя, сжимая одежду на моей спине. — Но и хорошее сделали. Я хотел бы их возненавидеть, но я не могу возненавидеть тех, кто сделал для тебя больше, чем я когда-либо смог бы. — Не надо, Мить. Не растрачивай себя на подобные чувства. И я тоже не стану. Митя хмыкает, и его рука на моей спине расслабляется. Чувствую себя свободным, правильным и нужным. И это — верх того, о чем я мечтал. Митя вдруг резко садится, скидывает одеяло, и яркий свет бьет в глаза. — Ты куда? — ловлю его за руку, не позволяя вскочить с кровати. — Говорят, сладкое хорошо поднимает настроение. У меня ничего особо нет, но у соседа годовой запас всякой интересной хероты. Усмехаюсь и не разжимаю руку. Митя замирает, не предпринимает новых попыток сбежать и вопросительно смотрит на меня. Сажусь рядом, тяну рукав водолазки вверх и рассматриваю татуировку. Провожу пальцами по кривоватым, детским ромашкам — в точности таким, какие я рисовал когда-то. — А, это, — Митя смущается, трет ладонью затылок. — Мама перевела на бумагу, я сохранил и в лет шестнадцать забил руку у знакомого татуировщика. — Мог бы перерисовать, — хмыкаю, поднимая взгляд. — Не-а, — широко и до одурения красиво улыбается Митя. — Тогда они не были бы твоими. Грудную клетку распирает от восторга. Ну как в это можно поверить? Совершенно невероятный, неописуемый, самый восхитительный. Популярный и не обделенный вниманием. Привлекательный и заботливый. И все еще мой. Тяну Митю за руку и целую, ловя его улыбку губами.