С тобой ничего не случится

      Впервые я встретился с ведьмой, когда возвращался домой из столицы — с новым титулом Предвестника, в одеждах, соответствующих высокому званию. На чёрный мех норки падали синеватые снежинки, и я разглядывал их с таким же интересом, как когда был совсем маленьким. Я помню, что на мамину старую шубу, которую она носила из года в год, подарок отца на свадьбу, снежинки садились точно также. Когда она вела меня за руку, я рассматривал их узор, пытаясь понять, действительно ли не бывает в мире двух одинаковых снежинок… Возвращался я затемно — лес вокруг был синим в вечерних сумерках, и я устал после долгой дороги верхом, почти засыпая на лошади. Пожалованный мне белый в яблоках жеребец не препятствовал моей дремоте, идя мягко, скорее даже укачивая, но иногда встряхивая белой гривой, намекая наезднику, что он против оставаться за главного на неизвестной дороге. Меня радовало, что снег на пути в Морепесок был утоптанный — это значит, что есть, чем торговать в деревне, и достаточно часто торговцы выезжали за её пределы и возвращались обратно.       «Возвращайся к родителям, Тарталья, проведи там три дня, да воротись обратно на службу — ещё долго тебе не видеть дома». Слова Её Величества Царицы до сих пор звенели чистым хрусталём в моих ушах, и я не осмелился перечить, зная, что получил большой подарок. Сразу же после возвращения мне было уготовано задание, и я без лишних объяснений понял, почему меня отправляют в родительский дом. Пусть будет всё по Её воле. О возвращении я не написал ни одной весточки, предвкушая охи и ахи матери да суровое пожатие моей руки отцом, а ещё возню младших вокруг, от чего заранее сердце ёкало. Про назначение родителям, конечно, стало известно через Фатуи день в день. Возможно, им даже намекнули, что стоит ждать гостей на неделе. Гадать и трястись в седле оставалось недолго — я въехал в деревню, переполошив незнакомых собак, которые подняли лай у ворот. Солнце уже опустилось, и я порадовался, что хорошо рассчитал время на дорогу, не перебудив никого глубокой ночью. Спешился и за поводья взял лошадь, ведя её дальше, к дому. Как давно не было меня в родной деревне?..       — Приехал! Приехал, родненький!       Мама выбежала на улицу встречать меня, едва накинув шубу на тонкое домашнее платье, и не успел я сказать хоть слово, как её руки уже цеплялись за тяжёлое зимнее форменное пальто с отличительным знаком Фатуи на лацкане. Конь фыркнул от поднятого шума, а я обнял мать в ответ, чувствуя, как тонкие руки ложатся на мои предплечья.       — Дай-ка на тебя полюбоваться… Ай, как ты вырос, Аякс! Вырос-то как! — мама смеялась, целуя меня в обе щёки, пока отец молчаливой фигурой возник на пороге, в конце концов окликая нас обоих и не давая Тоне выскочить наружу без верхней одежды.       — Нечего холод в дом пускать, заходите уже! Я сам отведу лошадь отогреться, — и он кинул взгляд на значок Фатуи. Намёк я понял без лишних слов, пряча его, заходя в тепло, пахнувшее мне в лицо знакомым домашним запахом. Меня ждали.       Шум и возня не затихали ещё долго — пусть старших братьев дома не было (мама шепнула, что они уехали далеко на заработки, не зная, что я вернусь), младшие с головой компенсировали отсутствие двоих братьев, кружась по дому так, как будто бы их было десятеро. Угомонить их удалось ценой долгих уговоров мамы, сетований отца и наконец моего твёрдого обещания, что я точно останусь дома на несколько дней и переиграю с ними во все уличные зимние игры. Следующим спать ушёл отец, и я остался сидеть за столом с Тоней и мамой, пока сестра не начала сама клевать носом. Перед тем, как уйти, она снова обняла меня и пожелала спокойной ночи: «Не верю, что и вправду ты…» С мамой разговаривали долго — было за полночь.       — Когда я заезжал в деревню, то приметил новый дом слева почти что на краю, — отметил я, грея руки о чашку обжигающе горячего чая на травах и с вареньем из шишек. Мой незаданный вопрос поняли без уточнений.       — Да… Два года назад пришла к нам девица в начало осени. Рыжая, как огонь, рыжее нас с тобой, ни кола ни двора, ничего при себе. Назвалась эта девица ведьмой и пообещала лечить нас да помогать всячески, коли мы ей дом срубим. Ну, собрались мы со старостой, подумали, что хорошее это дело, да поставили ей избу. До того она и у нас в доме пожить успела. Хорошая девушка, руками работать умеет, страсть какая умная, но уж как она глянет глазами своими карими исподлобья, так у меня со стариком и сердце прихватывало. А ты зайди к ней завтра, сынок, познакомься, и помоги, если тебе не сложно будет: на прошлой неделе она мне жаловалась, что дров у неё мало осталось. Так-то Антон ей ходил помогать, но сам видишь…       Я засыпал на незанятом месте Антона, чувствуя себя так, как будто бы мне снова двенадцать, и так же сладко, не чувствуя ног после дороги. Родной дом убаюкивал настолько хорошо, что проснулся я на следующий день позже всех, несмотря на то, что так было непринято.       Пошёл я знакомиться к ведьме уже после обеда, когда солнце ещё ярко светило и било по глазам, отражаясь от сугробов на земле и укрытых белой шубой ёлок, похожих на свечки. Дом её стоял действительно на самом левом краю деревни — я бы не увидел его, если бы он не возвышался слегка над Морепеском. Ведьма… Настоящая? Рыжие волосы, карие глаза — может быть, что и настоящая. Тоня застеснялась о ней говорить, уперев глаза в пол и пробурчав что-то, и я не стал настаивать. Остановился перед тяжёлой дверью, постучал кулаком три раза и хотел было крикнуть, но мне отворили так быстро, как будто бы уже ждали. Между дверью и косяком появилась неширокая щель, и через неё мне ответил незнакомый девичий голос:       — Заходи, гость, не стой на пороге.       Оказалось, что в ведьмином доме пахло засушенными травами и лесной елью, было натоплено, а под лавкой жил двухцветный полосатый серо-белый котище, зыркнувший на меня не слишком добрым взглядом. Ведьма действительно была рыжая, как огонь и как лисий хвост, но глаз я её не разглядел — она явно оторвалась от вышивки, к которой и вернулась, пока я снимал верхнюю одежду и заснеженную обувь в сенях. Девушка была одета не в простое платье, а как будто бы на смотрины собиралась: белое да красное. В такой одежде руками не поработаешь — разве что только и сидеть вышивать дотемна.       — Здравствуй. Мы с тобой незнакомы, но ты знаешь мою семью — шестой дом по правой стороне. Я… Третий их сын.       — Аякс. Твоя мать разговаривала со мной о тебе, — ответила девушка, продевая тонкую иглу с зеленой ниткой через ткань, пряча глаза и не смотря в мою сторону. Волосы незнакомки были собраны в две косички, перекинутые через плечи вперёд.       — А тебя как зовут, красавица? — улыбнулся я, чувствуя, как холодные щёки отогреваются в домашнем тепле.       — Алёна, — тихо ответила ведьма, наконец, откладывая вышивание и поднимая бездонные, карие глаза, которые мгновенно пленили мои собственные. Очи на пол-лица, по крайней мере, так мне показалось, пока она не моргнула и пока морок не рассеялся — нельзя на такое миниатюрное круглое личико сажать такие почти чёрные глаза. В отличие от меня, на её коже веснушек не было. — Знала я, что ты придёшь, но не ждала так скоро. Хорошая у вас деревня, и люди хорошие, помогли построить дом… Семья твоя помогла мне, когда у меня ничего не было, а я добро помню. Долго выспрашивала у твоей матушки, чем помочь ей, но ничего она у меня не просила, кроме одного… Говорит, мол, есть у меня третий по старшинству сын, который много лет на службе у Её Величества, безрассудный и бесстрашный. Просила она у меня, нет ли какого-нибудь заговора, чтобы защитить сына от беды. Но я не могу ворожить, не видя человека. А теперь ты пришёл. Будешь ли принимать ворожбу, Аякс?       Я хмыкнул, покачав головой, устраиваясь на лавке напротив Алёны.       — Я тебе благодарен, красавица, но колдовства мне не нужно. Попаду ли я в беду или нет, так это только Царице ведомо — и только ей меня от погибели уберечь, если таково будет Её желание.       Ведьма нахмурила брови — видно было, что мой ответ ей не понравился.       — Не нужно колдовства, говоришь? Может быть, думается тебе, что я шарлатанка, которая дурит тебе голову ради моры? Было тебе сказано, что награды мне не нужно — помощи твоей семьи вполне достаточно. А уж если ты мне дров нарубишь вместо Антона…       — Дров-то я тебе нарублю, конечно, но всё же от ворожбы откажусь, — и было собрался я встать с лавки, чтобы направиться на задний двор, как моё запястье схватила цепкая женская рука с ниткой красных бус из рябины. Левой рукой Алёна держала меня, а правой недовольно накручивала косу с вплетенной белой ленточкой.       — Не понимаешь ты меня. Видела я и до встречи нашей, что большая опасность ждёт на каждом шагу твоего пути, а уж теперь, когда ты стоишь передо мной наяву… Смерть тебе уготована, парень, и бежишь ты к ней, не думая ни о чём кроме битвы и победы. Так нельзя. Ради матери подумай — не предостерегаю я тебя от сражений, потому что вижу неудачу в пустых уговорах. Но сложно ли тебе просто получить моё благословение?       И я заколебался под её напором, пытаясь понять, привиделись ли мне в глазах её золотые огоньки. В словах ведьмы слышалась сила и упрёк, и видно она поняла, что надавить на меня через материнскую любовь проще всего.       — Говоришь, ждала меня, но не думала, что я явлюсь так скоро? Что это значит?       Алёна вздохнула, перестав крутить косичку, и выпустила моё запястье, скрещивая руки на груди. Кот снова недовольно посмотрел на меня испод лавки, вторя взгляду хозяйки.       — То и значит. Говорю же, знала, что ты придёшь, — и снова карие, почти чёрные глаза без волшебных искр нашли мои, заглядывая куда-то глубже, чем обычно проникает человеческий взгляд. — Слушай, смерть по пятам за тобой идёт, парень. Видел ты больше, чем стоит видеть обычному человеку, и теперь судьба у тебя особенная. Ты был на краю, так глубоко, где сейчас скитаются единицы, и сам не раз видел смерть, казалось тебе, что мир вокруг тебя горит и умирает. Будешь ты на краю ещё много-много раз, потому что такова твоя природа, уготованная судьбой и именем, которое тебе дал отец. Смогу уберечь тебя и смогу отвести самое непоправимое, коли ты послушаешься. А не то разобьётся сердце твоей матери, братьев и сестёр.       По избе, казалось, пришёл порыв холодного ветра, и я заметил, шумно вдыхая искристый ледяной воздух, что на поясе платья рыжеволосой колдуньи висит, переливаясь, ледяной Глаз Бога.       — Ладно уж, ведьма… Алёна. Если ты такая неугомонная — твори своё колдовство.       Куда бы ты ни пошёл, когда покинешь родину, будешь складывать в этот мешочек те вещи, на которые ты впервые кинешь взгляд и подумаешь обо мне. Запомни: первое, на что ты положишь взгляд и вспомнишь обо мне, когда будешь далеко от дома, то сложишь внутрь этой ткани — это будет твой амулет. Если не помещается вещь внутрь, отломи кусочек и возьми его. Держи амулет у сердца и никому не показывай, никому не говори о том, что обладаешь ведьминским благословением. Буду я приходить к тебе во снах и предупреждать о беде, коли уготовано ей случиться, но сам ко мне не подходи, не заговаривай, только слушай. Обещаю сим сберечь тебя от смерти, Аякс Тарталья.       

***

      Целых два года не было меня в Морепеске, и время утекало как кровь в битвах, которых жаждало моё сердце — я был быстрее, выше, сильнее чем когда-либо в своей жизни до этого, каждодневно оттачивая навыки владения самым разным оружием до ран на ладонях и теле. Душа пела с каждым поражённым соперником, пусть и казалось иногда, что весь мир вокруг меня в огне, а я горю вместе с ним. Иногда во снах появлялась рыжеволосая и кареглазая ведьма, которая не вышла попрощаться со мной, когда я уезжал из деревни в тот раз, и я как будто бы слышал её тихим голосом: «Не прощаюсь с тобой, потому что это к дурному из уст колдуньи — ты воротишься ещё ко мне». Некоторые сны улетают из памяти, стоит только человеку открыть глаза, но сны с Алёной на долгие недели вселяли в меня чувство, что они реальнее, чем всё остальное вокруг, заставляя меня смотреть на мир через призрачную дымку. По пальцам одной руки можно было бы пересчитать, сколько раз я видел её, но даже так она мне стала роднее и ближе, чем люди, которых я на службе видел ежедневно и с кем разделял хлеб.       Втихую я расспрашивал сослуживцев — знает ли кто-нибудь что-то про колдуний, которые могут жизнь человеческую сберечь и не попросить взамен ни гроша, а если начинался такой разговор без меня, так я всегда оказывался где-то неподалеку, слушая якобы в пол уха. Сказок и баек ходило много: есть, мол, на свете дочки могущественных колдунов, родившиеся от простых женщин, не нашедшие приюта ни у простых людей, ни у ведьминской братии. По рассказам, они обещают солдатам вечную любовь и верность, и даже вечную жизнь, но по природе своей неспособны на такое волшебство, потому что душа их черна изначально по рождению, и никому они даровать защиту кроме себя не могут. Кто-то говорил, что на самом деле девушки-ведьмы и вправду могут спасти от страшной смерти, но после возвращения домой потребуют от тебя душу и нажитое добро. Разговоров было много, но никто не слышал о девицах, которые являются тебе во снах и предупреждают о надвигающихся опасностях, да не просят ничего взамен. Амулет её я хранил у сердца, как Алёна велела, не снимая его никогда и никому не говоря о нём. Казалось, что он бился вместе с мои собственным сердцем, согревая по ночам.       И всё же пришла пора мне повидаться с родителями на Новый Год: после земли Ли Юэ я направился с разрешения Её Величества в деревню, к родителям, построившим пристройку к дому. Мама больше не носила старую шубу, сменив её на подаренную мной, но от остальных подарков отказывалась — мол, я уже не в том возрасте, чтобы жемчуг носить, а вот Тоня… Сестра стеснялась, но принимала подарки.       — Я не настолько красивая, чтобы у меня было так много украшений, — сказала она внезапно, вертясь перед зеркалом в новом платье, засмущавшись собственной радости. — Не то что Алёна… Ты знаешь, к ней каждый год парни свататься ходят, даже из других деревень, а она всем оказывает. Говорит, есть у неё суженый, на свадьбу с которым её родители добро дали, а нарушить родительский наказ она никак не может. Да кто видел-то её родителей? Она же одиночкой живёт…       Слова сестры эхом отдавались в моих ушах, пока мы с Тевкром собирались кататься на коньках — море схватилось две недели назад по словам отца, и теперь все от мала до велика высыпали на лёд веселиться перед большим праздником. Поставили ярмарку, и люди веселились от души. Сердце билось подстреленной птицей, пока мы шли к морю: не увижу ли Алёну?.. Долго я вертел головой, пытаясь узнать среди деревенских девушек одну самую родную и дорогую, а когда наконец увидел рыжие косы, покрытые белым платком, так не сдержался и подхватил её на руки, три раза покружив в воздухе над головой.       — А ну поставь меня на землю, бесстыдник, ха-ха-ха, люди же смотрят! Поставь, дурак, кому сказано! — смех её мне был драгоценнее всего на свете, музыкой для ушей, и мы катались с ней, Тевкром и Тоней на коньках, пока не устали и не начали падать без сил. Брата с сестрой домой забрала мама, а мы с Алёной остались сидеть прямо на снегу у ледяного катка, смотря на маленький краешек розово-оранжевого солнца, пока и он не спрятался за горизонт. Говорить о самом важном было сложно, язык как назло не поворачивался, но я всё же задал вопрос, терзавший меня два года:       — Алёна, скажи, как ты можешь сотворить такое — припрятать чью-то смерть? Разве это возможно? Если бы ведьмы умели такое, так им бы дворцы строили и заваливали мешками с золотом, а ты ничего не просишь.       Она молчала недолго, дуя на замерзшие пальцы внутрь красных варежек.       — Нельзя мне простым людям о таком рассказывать, Аякс Тарталья…       — А я разве простой человек? — задал я ей вопрос, пытаясь заглянуть в тёмные глаза, которые, казалось, единственные почему-то не поддавались синеве зимних сумерек, оставаясь непроницаемыми и сохраняя свой цвет. Алёна помолчала ещё немного, а потом вздохнула.       — Нет, ты не простой человек… Слушай, скажу тебе об этом один раз и только шёпотом, и больше ты мне вопросов об этом не задавай… Оба в беду попадём. Известно ли тебе, что Архонт может принести в наш мир один закон, и не важно, насколько невыполнимым он кажется — само мироздание подчинится ему? Нет?.. Архонт Ветров приказал планерам летать, чтобы ветра никогда не покидали их, Архонт Камня принёс в этот мир мору, которая может превратиться во что угодно… Понял теперь? Ну, хорошо… Её Величество долго не могла принять свой собственный закон, думая, какое хорошее дело она может сотворить для этой земли, и придумала, когда… Когда потеряла важного для Неё человека. Нет, не спрашивай об этом, я не расскажу, это не моя тайна. И дала она новый закон Тейвату: коли ведьма захочет сберечь человека от смерти, может она заморозить её, не дать подступиться, спрятать в ветре, корнях деревьев, в человеческом смехе, даже если сама судьба против… Всего одному человеку может помочь ведьма, связывая себя с ним навек.       Каждую пулю от тебя отведу, и вместо твоей крови, которую она должна пролить, я дам ей собственных слёз, и буду плакать чёрным железом, не смыкая глаз. Если враг захочет прервать твою жизнь, пока ты спишь, я буду стоять над твоим изголовьем и отгоню нечисть собственным сиянием — не смотри, что на моём поясе висит ледяной амулет, недаром мои волосы как огонь, которого боится любая тёмная душа. Не обидит тебя никакой дикий зверь, потому что природа мне как родная мать — я спала в одной берлоге и под одним кустом с каждым медведем и с каждым волком, они привечают меня, как родную сестру. Но послушай — ждёт тебя великое сражение с чудищем, чей скелет может стать остовом корабля, который поместит на свою палубу больше людей, чем живёт в Морепеске. Будешь ты там, где уже бывал раньше ребёнком, и не выйти тебе сухим из воды, если снимешь мой амулет. Силы Гидро тебе не помогут, а скорее даже сослужат дурную службу в этой битве — полагайся на то, чему тебя учила наставница, Аякс, а не на то, что ниспослано Небесным Престолом. Удержу твою смерть далеко, но сколько сражаться ты будешь, того не ведаю. А пока, не прощаясь, говорю — всё равно вернёшься ко мне, как закончишь.       

***

      Не узнал я у Алёны, взаправду ли есть суженый, которому её пообещали родители — отмалчивалась, пряча глаза, и про семью её тоже было расспросить невозможно, так она сурово хмурила брови. Вернуться на службу пришлось сразу же, как справили начало года, а затем я отправился в Фонтейн, подгоняемый неизвестной внутренней силой, не дававшей мне жить спокойно. Дни теряли свою яркость, и всё чаще вместо снов с рыжеволосой девушкой ко мне приходили другие видения, которые тоже оставляли после себя ощущение особой значимости, которую я никак не мог разгадать, пока наконец…       И небо взрывалось надо мной шарами фейерверков, возвещая очередную атаку твари, которую я сдерживал день за днём и ночь за ночью, пока слова «день» и «ночь» не утратили своё значение. И пространство, и время умерло вокруг меня, гремя и разлагаясь. Я видел всё это уже не впервые — был на этом краю, а вернулся тем, кого сейчас армия с гордостью называет одиннадцатым Предвестником, Чайлдом Тартальей. Знал, что придётся снова однажды ступить на эту тропу даже без предсказаний ведьмы, которая уклончиво отвечала на все вопросы, что ей не нравились: «Знаешь ли ты, Аякс, что и прошлое и будущее отражается не только в чистой воде, но и на льду, в который превращается даже море?» Не знаю, во что превращается море, о котором говорила Алёна, но это море было мёртвым до костей. И я желал сделать его ещё более мёртвым, увидев бездыханной тушу этого кита, если он вообще умел когда-то дышать.       Никогда до этого в форме духа я не проводил столько времени, и не было ни единой возможности задуматься, в каком состоянии я вернусь обратно… Если вообще вернусь. Но я не умирал, каждый раз не умирал: казалось, ещё чуть-чуть, и моё тело навечно останется здесь, в синей бездне, но… Что-то держало меня в строю.       Горело небо, великий океан горел вместе с ним.       Но не уснуть мне вечным сном на ложе собственных стрел. Моё тело, разъедаемое силой, ещё способно сражаться. Ты видишь меня, чудовище?! Я ещё жив, я ещё бьюсь! Ты достойный противник для меня, Чайлда Тартальи, и сколько угодно раз ты можешь проглотить меня — ооо, я найду свой путь наружу. Я столько раз чуть не умер за наш бой, но посмотри на меня — я живее, чем ты, живее, чем когда-либо! Я бешено живой! Не смей презирать меня и думать, что я никто! Не я ли великий герой после этого, а?       Не помню, как это закончилось. Помню лишь то, как открыл глаза, не понимая, где нахожусь, но мне показалось, что напротив возникло такое сладостно знакомое лицо в обрамлении распущенных рыжих волос, до которого хотелось дотянуться… Но я снова провалился куда-то, где нет ни времени, ни битв. Не знаю, сколько я провёл в этой блаженной темноте, но когда пришло время снова открыть глаза, я был один в незнакомом доме. Пахло травами. Голова кружилась, виски болели, а про всё остальное тело не хотелось даже думать — было такое чувство, что каждую мою мышцу и сухожилие вывернули наизнанку, оставив тело само разбираться с последствиями. Я не услышал свой собственный стон, но понял, что издал его, когда почувствовал напряжение в голосовых связках. И даже они саднили.       Кареглазая тень с золотыми искорками в глазах тотчас возникла напротив…       — Я жив?       Алёна улыбнулась, и я понял, что не дымка сна и боли заволокла мои глаза, а что это на глазах ведьмы блестят льдинками слёзы.       — Конечно жив, Аякс Тарталья.       Я люблю тебя, значит с тобой ничего не случится.