Если бы мы разлюбили друг друга

The capillaries in my eyes are bursting If our love died, would that be the worst thing?

      — Миссис Хилл, могу я вас побеспокоить? — спросили её с ярким ирландским акцентом.       На пороге кабинета, столь любезно арендованного мужем для её исследований, стоял высокий рыжий юноша, державший в руках блокнот и карандаш. Под суровым взглядом Джейн он отёр ноги о расстеленный у порога коврик и снял берет, который отчего-то в последнее время полюбили репортёры всего Лондона.       — Я — Баррет, мэм, Брэдли Баррет, корреспондент старушки «дейли».       — Я вас слушаю, мистер Баррет.       Джейн, дождавшись, когда лист с набросками будущего доклада о поведении горилл в дикой природе подсохнет, отложила его в сторону. Предлагать гостю чай она не стала, надеясь, что намёк будет понят правильно, и вскоре ей позволят продолжить работу.       — Я бы хотел взять у вас интервью, мэм, — сказал Баррет, продолжая смущённо топтаться на пороге.       — Так проходите. — Джейн поправила шаль, спасавшую от зимнего холода, и указала гостю на свободный стул, стоявший у стола. — Скромность, конечно, добродетель, но боюсь, люди вашей профессии с ней не знакомы.       — Мне, право, неловко, мэм, — Баррет поскрёб в затылке, продолжая стоять у двери, — но понимаете, мой дядюшка и, кроме того, главный редактор газеты, не устаёт повторять, что держит меня лишь из любви к покойной сестре, и я должен доказать свою полезность…       — Так по поводу чего дядюшка желает, чтобы вы меня проинтервьюировали? — напомнила Джейн, когда молчание затянулось.       — Мне так стыдно спрашивать…       Теряя терпение, она поправила шаль и попросила резче, чем было прилично для уважаемого ученого и в целом для леди:       — Мистер Баррет, прекратите тянуть кота за хвост. Или озвучьте цель вашего визита, или не мешайте мне работать. Я готовлюсь к важной конференции.       — Дядя хочет, чтобы я задал вам вопросы о вашем первом браке, — выдохнул Баррет.       Она едва не сломала карандаш, который взяла, чтобы показательно заняться набросками.       — Извините, мистер Баррет, эту тему я не готова обсуждать, — сдержанно ответила Джейн.       — Но миссис Хилл, дядя меня иначе выгонит, — умоляюще затянул Баррет, всё же сев на стул, перед этим повесив плащ на его спинку.       — Юноша, а как вы себе вообще представляете эту статью? Нет, даже не так. Вы себе представляете, что скажут мои родные, прочитав её? Мой сын, например. Ему пятнадцать. Сомневаюсь, что он не знаком с «дейли».       — Так он не знает, что вы были замужем до брака с его отцом? — Баррет схватился за записную книжку.       — Только сам факт. Без деталей. И поверьте, я бы не хотела это исправлять.       — Отчего же? В разводе с таким неотёсанным дикарём, как ваш первый муж, нет ничего предосудительного. Вы лишь спасали своё будущее.       Джейн с укром посмотрела на него.       — Постыдились бы так говорить. Бедному юноше не повезло в раннем детстве оказаться отрезанным от мира, но это не его вина. Будет несправедливым по отношению к нему не признать, что он старался стать для меня хорошим мужем. В меру собственного понимания обязанностей такового.       — Тогда почему же вы развелись?       Она откинулась на спинку стула, внимательно смотря на Баррета.       — Я перестала любить его, как мужчину. И не нашла в себе сил оставаться в браке с другом.       Тарзан впервые заговорил о детях чуть больше чем через год после свадьбы. За это время страсти улеглись, новизна и чувство собственной уникальности в его глазах перестали прельщать, и Джейн успела трезво взглянуть на их полудикую жизнь. Она всё ещё любила джунгли и с нежностью, — которую, впрочем, приписывала всем тем усилиям, которые вложила в их брак, — относилась к мужу. И всё же она не могла не задуматься, правильно ли они поступили, поддавшись чувствам?       — Я всё ещё не доказал, что смогу позаботиться о тебе и ребёнке? Поэтому у нас его нет? — спросил он однажды перед сном.       — А ты считаешь, мы можем привести в этот мир дитя? Что мы можем ему дать здесь, в старом доме посреди леса?       — Ты хочешь, чтобы я построил новый дом? — переспросил муж, задумавшись. — Тогда ты согласишься?       — Ты не понял, — покачала головой Джейн, устало вздохнув.       — Так объясни, и я постараюсь.       И она постаралась объяснить.       — Я не думаю, что мы живём в месте, где ребёнку будет хорошо.       — Почему? Джунгли прекрасны. Он здесь будет свободен.       — Да, но чему он сможет научиться у нас? Здесь нет ни школ, ни университетов. Да, я смогу научить его читать и писать, но будет ли этого достаточно?       — Разве нет? В джунглях это не слишком полезно, — ответил Тарзан, всё ещё с недоумением глядя на неё. — Я научу его как ходить по веткам, как общаться с животными, какие фрукты можно есть, какие растения нужно обходить стороной. Этого ему точно хватит, чтобы выжить.       — Но разве «жить» — тоже самое, что «выживать»?       — Когда ты так говоришь, я тебя не понимаю, — признался он.       Она грустно улыбнулась и с нежностью, в последнее время всё чаще приносящей боль, поцеловала его в уголок губ.       — Я лишь хочу сказать, что думаю, мы пока не готовы к детям. Давай подождём ещё год, хорошо?       — Хорошо, — не слишком уверенно согласился Тарзан.       — Миссис Хилл? — напомнил о себе Баррет.       — Да? — Джейн потерла виски, выныривая из мира воспоминаний, от которых протяжно ныло в груди. — Вы что-то спросили?       — Когда и как вы поняли, что больше не любите мужа?       — Когда поняла, что больше не готова жертвовать ради него столь многим, — подумав, ответила Джейн, чувствуя кислую волну вины перед человеком, чьи мечты была вынуждена разрушить.       Подходил к концу второй год их брака, когда пронырливый торговец месье Дюмон, заведя раздражавшую Джейн привычку с ней флиртовать, заговорил о предстоявшем празднике в честь прибытия своего делового партнера.       — Мистер Хилл — купец едва ли не в десятом поколении. Его деньги мигом вдохнут жизнь в это Богом забытое место, и наверняка заставят улыбнуться такую очаровательную мадам. Потанцуете со мной? Как насчет старого доброго вальса?       — Извините, месье Дюмон, моему мужу едва ли понравится, если я буду танцевать с кем-то.       «Особенно с вами», — мысленно добавила Джейн.       — Не уверен, что Тарзан понимает, чем вы ради него жертвуете.       — Не уверена, что это ваше дело.       — Так что скажете? Так и быть, ради улыбки такой красивой женщины уступлю десять процентов.       Месье Дюмон кивнул на симпатичное голубое платье, которое Джейн рассматривала уже минут десять, не решаясь купить и не находя в себе сил пойти домой.       Оно будило в ней воспоминания о Лондоне, оставленном так далеко позади, красивых шляпках, белых перчатках, изящных причёсках. И в то же время заставляло чувствовать, будто она предаёт мужа, ради которого не так давно Джейн отказалась от всего этого. И которого, признаться, всё ещё по-своему любила.       Пылкая страсть, когда-то толкнувшая их в объятия друг друга, ушла, оставив после себя лишь желание заботиться и оберегать. И они оба старались. Но время шло, и всё чаще этого становилось недостаточно, чтобы Джейн не задумывалась: а если бы она вернулась в Англию? Или если бы нашла способ убедить Тарзана всё же уехать с ней? Впрочем, последнее звучало слишком невероятно даже для мечты. Его приёмная семья нуждалась в нём куда больше, чем Джейн. Но она не была уверена что он нуждался в них больше, чем в ней.       — Улыбки не дождётесь. За скидку спасибо.       Она вытащила из пришитого к пояску подобия кошелька деньги, которые недавно выручила у того же Дюмона за стопку рисунков джунглей (пройдоха-торговец всегда знал, что, когда и за какую цену продать путешественникам) и, расплатившись, получила платье.       — Приятно иметь с вами дело, мадам, — расплылся в улыбке Дюмон. — Надеюсь встретить вас на празднике в пятницу. К слову, можете прийти с мужем, если он изволит выбраться из дома.       — Расскажете подробнее? — попросил Баррет. — Я должен хоть что-то показать дяде.       — Конечно, — вздохнула Джейн.       Этим воспоминанием она готова была поделиться, хоть и не полностью.       В пятницу Тарзан застал её в новом платье вертящейся перед небольшим зеркалом, которое она обменяла на что-то и попросила повесить на стену ещё в начале их брака. Он молча обнял её со спины, крепко прижимая к себе. Она устало улыбнулась и погладила мужа по руке.       — Отпусти, пожалуйста. Я потратила столько трудов, чтобы привести платье в порядок. Ты помнёшь его.       Чем меньше оставалось в ней страсти, тем больше она старалась скрыть это за самой простой лаской, одинаковой что для мужа, что для любого из сколько-нибудь близких друзей.       — Да, прости, я не подумал об этом. — Тарзан и в самом деле разжал руки, выпуская Джейн из объятий. — Ты куда-то собираешься?       — Пройдоха Дюмон сказал, приезжает его деловой партнер, будут танцы. Может, хочешь пойти со мной? — предложила она, ещё слабо надеясь склеить давно треснувшую чашку их брака. — Наденешь костюм отца.       — Нет. Но пойду, если ты этого хочешь. Не понимаю, что случилось, но ты стала другой. Печальной. — Он помолчал, прежде чем спросить: — Это моя вина? Если я буду танцевать, как все, это развеселит тебя?       — Не уверена, но спасибо, что готов попытаться. — Она слабо улыбнулась, надеясь порадовать этим его.       Ей ли было не знать, как мужу было тяжело вести себя не просто как человек, а как человек, выросший в приличном обществе. И она ценила его жертву, чувствуя себя виноватой в том, что ей самой больше нечего положить на алтарь их брака.       — Я тут подумал, — сказал муж, одеваясь в неудобный для себя, сковывавший движения костюм, — если ты и в самом деле хочешь, я могу построить дом поближе к деревне. Я не понимаю, по чему ты скучаешь в Англии, но хочу, чтобы ты была счастлива.       — Я там выросла, — вздохнула Джейн, помогая ему завязать галстук. — Неужели ты бы не скучал по джунглям, если бы уехал со мной в Лондон?       — Мне иногда кажется, ты жалеешь, что выбрала меня, — сказал Тарзан вместо ответа.       — Как я могу жалеть об этом? — Она почувствовала, как к глазам подступили слёзы и очень надеялась, что он этого не заметил. — Вот и всё. Можем идти.       Танцы проводили на небольшой расчищенной от деревьев площадке рядом с лавкой Дюмона, уже забитой туристами и теми немногими смельчаками, решившими навсегда поселиться в деревушке. Мистер Хилл, с которым их поспешил познакомить Дюмон, был с иголочки одетым мужчиной лет сорока чьи виски уже начали седеть. Он поспешил поцеловать руку Джейн, от чего она расплылась в смущённой улыбке, тут же перестав чувствовать себя не в своей тарелке.       — Я украду вашу жену на пару кругов вальса, юноша? Вы ведь не возражаете? — спросил мистер Хилл, подмигнув Джейн.       Тарзан взглянул на него с плохо скрываемой неприязнью, и Джейн, боясь, что муж выйдет из терпения, поспешила объяснить:       — Это такая традиция, танцевать со всеми дамами на празднике, чтобы никому не было обидно, что про них забыли.       — Странная традиция, обнимать чужую женщину. — Она готова была поклясться, что он скрипнул зубами.       — Какая уж есть, — добродушно рассмеялся мистер Хилл. — Бросьте, молодой человек. Если вы собрались ревновать вашу очаровательную спутницу к каждому, кто приглашает её на танец, стоило ли приходить?       — И в самом деле, не стоило.       — Один круг, и мы вернёмся домой. Пожалуйста. Я сто лет не танцевала вальс. — Джейн умоляюще взглянула на него, впрочем, признавая его право как мужа запретить ей.       — Хорошо, — неохотно согласился он, делая шаг в сторону.       — Сговорчивый малый, — усмехнулся мистер Хилл, положив руки ей на талию.       Джейн печально улыбнулась, опустив руки на его плечи. Если бы её муж любил танцевать, возможно, она была бы счастливее. Заиграла музыка и они сделали первые шаги, медленно поворачиваясь по часовой стрелке.       — Скажите мне милая леди, счастливы ли вы с этим человеком?       — С моим мужем? Да, вполне, — холодно ответила она, не допуская в голосе ни намёка на истинное положение дел.       — Ну, если вы хотите считать этого юношу мужем — право ваше. Но, подозреваю, вы не венчаны, так что едва ли его можно так называть.       — К чему вы ведёте, мистер Хилл? — спросила Джейн, делая шаг назад и поворачиваясь в танце.       — У меня деловое предложение. Чтобы получить наследство по завещанию покойного дяди, мне срочно нужна жена. Он у меня был, знаете ли, редким чудаком и блюстителем нравов. Не сомневаюсь, старина Дюмон уже нашептал, что я, скажу без ложной скромности, неприлично богат. Вы молоды, красивы, у вас прекрасная родословная, я навёл справки. А на этот роман с недостойным вашего внимания молодым человеком я готов закрыть глаза. Я заберу вас в Англию. Вы будете жить как леди. — Мистер Хилл сделал шаг в такт музыке. — Согласны?       У неё внутри всё треснуло и разорвалось на части. Одна её часть хотела остаться в джунглях, к которым она успела привыкнуть, с единственным родным человеком, оставшимся у неё после того, как отец покинул этот мир из-за болотной лихорадки в прошлом году, забыть это предложение, будто его и не было. Другая же рвалась обратно в Лондон, к тёплому камину, мягким перинам, красивым платьям, хорошо воспитанным джентльменам. Туда, где у её детей есть будущее.       — Вы хотите получить ответ прямо сейчас? — Танец изменил направление и они последовали за ним.       — Что ж, завтра утром у меня пароход ровно в восемь. Я буду ждать вас на пристани, приходите, если согласны.       Тур вальса был окончен. Они поклонились друг другу и Джейн на негнущихся ногах побрела к мужу. Тарзан, заметив такие резкие перемены в её настроении, испуганно спросил:       — Что-то случилось? Этот человек обидел тебя?       — Пойдём домой, — только и сказала она, глядя на мужа и чувствуя обжигающую боль в груди.       Оказавшись в их хижине, Джейн позволила взять верх слезам и, сев на кровать, разрыдалась. Муж, забравшись с ногами на постель, обнял её, всё ещё не понимая, из-за чего она плакала. Он ни раз тщетно пытался выяснить у неё, что произошло, прежде чем Джейн, взглянув на него покрасневшими глазами, спросила:       — Если бы мы разлюбили друг друга, неужели это худшее, что могло случиться?       — Я правда не понимаю, Джейн, — растерянно сказал муж. — Я всё ещё люблю тебя. Ты — нет?       — А я уже не уверенна, — призналась она, снова залившись слезами. — Ты славный, правда, и я сама не знаю... Это всё я, я разрушила наш брак! Злись на меня, вини меня. Мне сделал предложение этот человек. Он сказал, что женится на мне, если мы разведёмся.       — Что это значит? Я не знаю этого слова, — спросил Тарзан, но Джейн не сомневалась, что он лишь хотел услышать это от неё.       — Это значит, что ты разрешишь мне больше не быть твоей женой.       — А ты этого хочешь?       — Не знаю, — призналась она, и, всхлипнув, добавила: — Если бы ты только мог стать как все!       — Мне жаль, не смогу, — коротко ответил муж.       Горечь в его голосе заставляла её страдать ещё сильнее.       Полную страсти ночь они провели вместе, оба делая вид, что не понимают: решение уже принято. Джейн так и не смогла уснуть и, едва забрезжил рассвет, прижалась губами к щеке спящего мужа, надела вчерашнее платье и тихо вышла из дома. Боли в груди больше не было. Теперь там осталась лишь тяжёлая пустота.       Стоило ей закончить рассказ, как в кабинете появился Тимми, её старший и самый любимый ребёнок. Высокий, темноволосый мальчик с острым подбородком, едва ли чем-то похожий на неё саму. Окинул Баррета недоверчивым взглядом и встал за спину матери.       — Кто этот джентльмен, мама? — спросил он.       — Тимоти, это мистер Баррет, корреспондент из «дейли». Мистер Баррет, мой старший сын, Тимоти.       — Очень приятно, сэр, — почтительно поклонился Баррет, поспешно подскочив.       — Взаимно. И о чём же вы пришли поговорить с моей матерью? — поинтересовался Тимоти с зазвеневшим в голосе металлом. — И не советую мне лгать, я это чувствую.       — Тимоти, мне ничего не угрожает. Меня не нужно защищать, — заверила Джейн, погладив его по ладони, которую сын опустил ей на плечо. — Всего лишь интервью.       — Я надеюсь, у мистера Баррета хватит здравого смысла перед публикацией показывать любые статьи, не касающиеся твоих исследований, отцу?       — Разумеется, сэр, — закивал Баррет, — у меня и вовсе не было никакого желания никак беспокоить вашу матушку. Но я едва ли мог противиться воле моего главного редактора.       Тимоти протянул руку.       — Назовите его имя, и мой отец решит этот вопрос без вашего участия. И отдайте мне ваш блокнот.       — Конечно, сэр. Его зовут мистер Мэлоун, сэр, Джеймс Мэлоун.       Баррет отдал ему записную книжку, раскланялся и уже собирался уходить, едва не забыв плащ, когда Тимоти, всё тем же холодным тоном, бросил:       — Мне ведь не требуется напоминать, что любые личные сведения, полученные в этом кабинете, не подлежат разглашению без согласия моего отца?       — Что вы, сэр, конечно, сэр, — закивал Баррет так, что ещё чуть-чуть и его голова упала бы на пол, подхватил плащ и исчез за дверью.       — О чём он спрашивал? — Тимоти, не открывая, бросил блокнот в пылавший камин и, вернувшись, чмокнул мать в щёку.       — О моём первом муже, Тимми. — Джейн встала. — Пойдём домой, милый, что-то я устала сегодня.       — А, захотелось скандальной славы, — поморщился он, снял с вешалки её серое пальто редингот, в последнее время вернувшееся в моду, и помог надеть. — Ну-ну. Отец его горячую голову быстро остудит.       — Тимми, — окликнула она.       — Да, мама?       Убедившись, что блокнот догорел, Тимоти засыпал пламя хранившимся рядом песком.       — Ты… хочешь что-то узнать об отце?       — Мне достаточно того, что ты его когда-то любила.       «Иногда мне кажется, я все ещё люблю память о нём».